Глава 1

Наступил июнь и над Турой покатились грозы. И неудивительно – все знали, что с наступлением лета Красный воин, дождавшийся свою жену, вносит ее в огненный дворец и там предается любви, да так, что первые дни хоть носу из дома не показывай – может внезапно набежать гроза, да с молниями, с градом, с громом, похожим на молодецкий хохот. Впрочем, жар бога войны давал потом большой урожай, а если слишком заливало поля, то устраивали во всех странах воинские ристалища: хоть так отвлечь Воина, чтобы не слишком усердствовал. Но не всегда срабатывало, не всегда.

Отзвенели, отпели молитвы чествования нового сезона, и год двинулся к самому длинному дню в году – когда по всей Туре будут жечь высокие костры, и прыгать через них, и приносить жертвы огню, и чистить жилища пламенем, обнося свечой, и брачные клятвы давать нерушимые, если кто решится. В этот день воины принесут клятвы на Кодексе, данном их Отцом, а кузнецы освятят в огне свои инструменты. Говорили еще, что в этот день может Великий спуститься на Туру и встретиться какому-нибудь бойцу, чтобы испытать его. А если пройдет тот испытание – то будет обучен мастерству, что при должном усердии сделает его в бою почти неуязвимым.

Просто так Иоанн Красный подарки никому не делал. Ибо, как и положено строгому отцу, считал, что нет смысла идти в честный бой, если ты неуязвим.

Над Тафией, Городом-на-реке, лежала ночь, и тоже гремела гроза, и молнии раскатывались на полнеба. А на крыше своего дворца стоял дракон Четери, подняв слепое лицо к небу, и смотрел внутренним зрением, как ветвями разбегается в льющейся сверху лазурной стихии стихия огня, а стихия воздуха налетает волнами-порывами, делая лазурь огромным морем. И в море этом ныряли-резвились драконы Тафии.

Никто из них не решился предложить Владыке стать его глазами в эту грозу, кроме Юнеди Игириана, опустившегося рядом с ним на крышу. Но Четери покачал головой.

– Спасибо, – сказал он, – но я буду вынужден смотреть на тебя, а не на стихию, Юнеди. Не хочу так. И боюсь.

– Разве ты можешь чего-то бояться, Мастер? – тихо спросил дракон. – Ты, победивший бога?

– Бессилия, – ответил Чет. – Сильные боятся бессилия, сын. Лети и не позволяй моему бессилию омрачить тебе эту грозу.

Юнеди улетел и серебристо-лазурным пятном носился сейчас в кипящих стихиях. А Четери смотрел.

И казалось Мастеру, что все же не выдержит он сейчас – обернется, расправит крылья и рванет вверх, в эту грозу, растворится в ней и не вернется обратно. Так любил раньше он летать в грозы, что не смог удержаться и не выйти на крышу. Чтобы хоть так прикоснуться к мощи. Чтобы хоть так побыть в ее центре.

«Живи той жизнью, которая у тебя есть, вспахивай и улучшай то поле, что принадлежит тебе, – говорил Мастер Фери, – и не трать силы на тоску о несбыточном. Трать их на свое усовершенствование».

Что делать, если ты уже достиг совершенства, учитель не говорил.

Четери поднял руки к лицу, умылся дождем – и пошел к жене и сыну. Жить ту жизнь, которая у него есть.

В небесных сферах, в белой спальне Иоанна, где потолки вместо колонн поддерживали голубоватые столбы пламени, на огромном ложе отдыхали божественные любовники – разгоряченные, полные сил, расслабленные после любовной схватки. Иоанн, поднявшись, как был обнаженным, налил в чашу вина, протянул Серене – которая, скрестив ноги, перебросив волосы на плечо, медленно перебирала их, задумчиво улыбаясь и глядя куда-то вниз. В эти моменты ему всегда хотелось спросить ее – ты ведь обо мне думаешь, моя богиня? Потом она поднимала на него серый взгляд, в котором виднелось море, и он читал в нем ответ – да, только о тебе.

Но сейчас она головы не подняла. И он, поднеся ей к губам чашу, слизнул с ее губ капли вина. Выпил сам и только потом сам посмотрел вниз.

Громыхнуло.

– Не сердись на него, – попросила Серена с улыбкой. – Он еще не бог. Мы людьми тоже были нежнее.

– Как я могу, – усмехнулся Иоанн, – он мне брат по оружию, побратим, прикрывавший спину. Но я ему не только брат, но и учитель. Нетерпеливо мне, вот и грохочу. Пора бы… но нужно еще подождать.

– Вот и подожди, – согласилась богиня легко. – Куколка, как ни подгоняй, в бабочку раньше времени не превратится.

Иоанн незло хохотнул.

– Сразу видно – сады Желтого еще цветут в твоей душе. Дай мне время, и ты не будешь помнить никого, кроме меня, жена моя.

Серена улыбнулась так, как могла бы улыбнуться только богиня любви, и в глазах ее он увидел удовольствие от того, что так кружит она ему голову, что так дик и свиреп он для нее.

– Ты уж постарайся, муж мой, – прошептала она, поднимаясь ввысь, к небу за распахнувшимся сводом, окутываясь своими волосами как дождем, и он рванул следом, сплетаясь с ней и впиваясь в нее ревущим потоком пламени.

И грозы по Туре загрохотали с новой силой.