А пока впереди был год – за который можно будет и обдумать эту мысль, и обсудить с Тасей. В конце концов, что мешает жить на два дома, и работать так же? Ничего, правда?

Марина

Доктор Кастер запретил мне помогать в обработке пациентов, которые к нам поступали: теперь, когда мы в основном занимались истощенными людьми с освобожденных территорий и партизанами, большая часть работы заключалась в антипаразитарной обработке, в отмывании и выкармливании. Зато у нас образовалось довольно обширное детское отделение – госпиталь расширили дальше по этажу, а я помогала педиатру, ставила уколы и капельницы и слушала истории детей. И это было очень тяжело. У кого-то на глазах погибали родные, кто-то из взрослых умирал, отдавая малышам последние крохи еды, кого-то угоняли в рабство иномиряне. Нет, больше половины детей прибыли сюда с родителями, но обездоленных хватало.

Похоже, прежде медицинского университета придется Люку строить на территории Дармоншира большой приют. Потому что многим детям было некуда идти – их дома были разрушены, родные убиты, и они бродяжничали, скрываясь от иномирян и питаясь тем, что удавалось найти в разграбленных домах. И их тоска по родным, их боль была мне так знакома, что мне пару раз после бесед с маленькими пациентами приходилось выходить в парк поплакать и отдышаться.

Сформировалось у нас и небольшое женское отделение – вот где пригодилась вся аппаратура, подготовленная Люком для меня. Поступали к нам беременные женщины, в том числе на поздних сроках, к нам везли рожающих, и потому доктор Кастер, которого Люк нанял как гинеколога и которому на время войны пришлось переквалифицироваться в хирурга, а теперь и в главного врача госпиталя, смог наконец-то вернуться к основной специализации. Помогали ему моя акушерка Кэтрин Лоу, медсестры и санитарки, среди которых внезапно оказалась Софи, которую я уже совсем не воспринимала как бывшую любовницу мужа: она была трудолюбивым членом нашей команды, таким же, как все.

Я иногда видела, как она вечерами гуляет со своими девочками, как возится с ними в свой выходной, – она была красива, безусловно, и привлекала внимание как военных, в том числе моих гвардейцев, так и пациентов. Но я ни разу не слышала, чтобы она с кем-то флиртовала.

Зато несколько дней назад к нам прилетал на листолете Майки – встретиться с отцом, пообщаться с Люком, сходить через телепорт в Вейне в почти освобожденный Лаунвайт, – и привез и Софи, и детям подарки, и о чем-то очень серьезно и упрямо говорил с ней в парке, отчего она после его отлета ходила задумчивая.

Майки меня тоже впечатлил – будучи секретарем Люка, он казался мне немного подростком, этаким неуклюжим застенчивым занудой. А сейчас он за несколько месяцев превратился в мужчину с жестким взглядом единственного глаза. Собственно, на месте Софи я бы не думала.

Но впечатлил он меня не только этим. С собой он привез трех человек. Для Люка – личного секретаря на замену себе, Рока Вилваса, пожилого долговязого рыжего инляндца, который, несмотря на возраст, двигался так быстро, что иногда меня пугал, и пресс-секретаря, тоже рыжую инляндку с мужской стрижкой и взглядом бульдога. А мне – стройного юношу пронзительной красоты, с роскошными рыжими кудрями, которые он собирал в хвост, и взглядом, похожим на взгляд самого Майки в самом начале его работы, который я характеризовала как отчаянное упорство.

– Не по статусу вам, леди Дармоншир, самой разбирать письма и планировать свое время, – наставительно сказал Майки Доулсон мне, когда я выразила недоумение по поводу нежданного подарка. – Поверьте, Освальд станет вашим спасением и освободит время для действительно серьезных дел. Он ненавязчив, учтет и ваши пожелания, и ваше состояние, он никогда не будет делать ничего, что навредит вашей репутации, и при этом очень квалифицирован и самостоятелен. Поверьте, вы еще скажете спасибо.

– Ему хоть восемнадцать есть? – с сомнением спросила я, издали глядя на выпрямившуюся у листолета троицу, ожидавшую представления. Майки из листолета вышел первым, и, видимо, приказав сопровождающим ждать, попросил Ирвинса сообщить мне об аудиенции. – Его мама не придет ко мне скандалить, что я заставляю ее сыночку перерабатывать?

– Освальд сирота, – с достоинством объявил Майки, и я почти устыдилась. – Он сам пришел ко мне и предложил стать моим секретарем. И отработал идеально. У него прекрасная способность к систематизации, память и грамотность. А остальному я его научил.

– Так почему не оставил его себе? – удивилась я.

– Я себе еще обучить могу, а вы – нет, – так же удивленно отозвался Майки. Его верность нашему дому, конечно, поражала.

В тот момент я впервые осознала, что подумала «наш дом» не про Рудлогов. А про Дармонширов.