– У вас есть кто-то, кому нужно сообщить о том, что вы здесь? – спросила я, стараясь не смотреть на культю. Сколько я уже такого видела и у взрослых, и у детей, и у отца, а все равно не привыкнуть к накатывающей жалости.

– Да, – отозвался он, – но я заполнял анкету при поступлении, там есть этот вопрос.

– Точно, – пробормотала я. Видимо, беременность вступила в период «нет памяти». – И все же?

– Жена, дети, внуки, родители, – проговорил он. – Я успел отправить всех в Рудлог, леди Марина. Они должны быть под Иоаннесбургом у родни жены.

– Повезло, – ответила я. И замолчала, думая о том, у скольких людей возможности этого сделать не было.

– Теперь я понимаю, благодаря кому у герцога Дармоншира отросла ответственность, – проговорил он чуть слышно. И чуть пошевелил рукой с иглой. – Не припомню, чтобы кто-то из высших аристократок Инляндии марал руки о больных.

– Не двигайтесь, – попросила я, – иначе вкачу вам снотворного, чтобы вы как паинька, проспали под капельницей до завтра.

Лорд разведчик послушно откинулся на подушки, расслабил руку. Прикрыл глаза и улыбнулся.

– Что же, – пробормотал он. – Это будет интересно.

Я повесила емкость на стойку и подкрутила регулятор. И покатила дальше. Не стану же я говорить едва знакомому человеку, что мне и самой интересно, чем все это закончится.

Около пяти вечера мы с Катей опять сидели под дубом недалеко от детских горок и, с удовольствием подставляя лица теплому ветерку с привкусом зелени и моря, ели сахарные, коричные, истекающие маслом рогалики. И чай был крепким и вкусным, и варенье – клубнично-ароматным, да так, что вокруг нас закружились пчелы, и пришлось мне ставить щит. Я и сама не сообразила, как получилось.

Детей этими же плюшками уже накормили, и они под присмотром нянь носились и визжали на детской площадке. Рита была на родах, леди Лотта не появлялась – она таинственно готовилась к моему празднику.

С Катей мы молчали, перебрасываясь редкими фразами и наслаждаясь теплом и солнцем. В стороне вокруг замка группками гуляли пациенты.

– В такие минуты мне кажется, что я только сплю и ем, – проворчала я. – А мой бедный супруг пашет за нас двоих. Почти не ночует дома, бедняжка.

– И это говорит женщина, которая каждый день проводит по два часа в госпитале, утром принимает просителей или выезжает с врачами в окрестные городки, – покачала головой Катя. – Я тут всего неделю, и за это время ты успела съездить за форты, в лагерь беженцев, встретиться с мэрами местных городов… что я еще забыла? А могла бы лежать на подушках и есть рогалики.

И она с удовольствием обмакнула оный рогалик в варенье и откусила его.

– Мне кажется, я не умею отдыхать долго, – вздохнула я. – Кажется, если остановлюсь, то упаду.

– Дети тебя переключат, – пообещала она. – Поверь, приоритеты очень меняются. Почти все, что было важным раньше, либо становится неважным, либо на это не хватает времени.

Я рассеянно положила руку на живот. Дети как всегда от сладкого резвились и пинались.

– И у тебя так было?

Она задумчиво покачала головой.

– И да и нет. У меня до беременности была только одна мечта – поступить в МагУниверситет. А после я была очень напугана. Мне было семнадцать, и я была во власти незнакомого взрослого и жестокого мужика. Он каждый раз, как я беременела, становился ласков – все ждал, что будет мальчик. А потом, когда случался выкидыш, или когда узнавали пол, терял интерес и в лучшем случае уезжал. Вот когда он уезжал, у меня наступала вольная жизнь, и я хотела только одного – чтобы его подольше не было. А потом, когда родились дети, моим приоритетом стало защитить уже не себя, а их. Но тебе будет проще, Мари. Тебе свойственно защищать всех вокруг, не жалея себя.

Я улыбнулась сквозь слезы.

– Ты знаешь, – продолжила она, – я вижу, как относится к тебе твой муж. И я подумала, что хотела бы родить еще ребенка. Если бы могла. Не сейчас. Потом, лет через пять или десять. Но хотела бы.

– От Саши? – спросила я очевидное.

– Да. Просто затем, чтобы узнать, каково это, когда твой мужчина бережет тебя и твое материнство, Мариш.

К Кате должен был прийти Александр, и я видела, как ждет она его, как тихо улыбается, говоря о нем. Мне очень хотелось посмотреть на них вместе, оценить то, как он относится к ней – я иногда ощущала себя кем-то вроде въедливой мамочки, потому что слишком много Катя перенесла. Мы болтали, а я поглядывала на небо, хотя знала, что Люк сейчас точно не прилетит.

И все-таки он от меня прятался, и все-таки скрывал что-то. Я это понимала, осознавала так, будто у него на лбу это было написано. Я лениво перебирала события прошлой ночи, и вдруг меня осенило.

– Как это не было виталиста, – пробормотала я и рассмеялась. Слезы уже высохли, как и не было их. – Он же сам виталист!