— Они живут под землей. Никто не знает, как они понимают, когда пора вылезать наружу, но как-то понимают — все одновременно. Миллионы цикад. И они такие счастливые, потому что у них наконец-то появились крылья! — Толстяк прямо-таки сиял, обводя взглядом стол, словно проверяя, все ли успевают за его мыслью. — Так что они закатывают праздник. Заводят детей и откладывают яйца пару недель. Знаете что, миссис Эпплби? Это самая вкусная лазанья, какую я пробовал в жизни.

— Спасибо, Джек. — Дженни рассмеялась, но я видел, что его приторная лесть попала точно в цель. — Какие чудесные манеры!

— Я совершенно серьезно! — заверил он с идиотски искренним выражением лица.

— Еще более чудесные манеры, — усмехнулся Фрэнк и посмотрел на меня, словно намекая, что мне есть чему поучиться.

— Значит, ты наверняка знаешь, что происходит с цикадами, когда вечеринка заканчивается? — спросила Дженни, уперев локоть в стол и подперев подбородок ладонью; она смотрела на Толстяка так, будто этот паршивец мог рассказать ей хоть что-то, чего она еще не знала.

— Потом они умирают, — сказал Толстяк.

— Мог бы и догадаться, — сказал Фрэнк. — Но ведь не все же?

— Ага, — подтвердил Толстяк. — Все до единой.

— Фух, — выдохнул я.

Остальные трое недоуменно уставились на меня. Но что еще я должен был сказать? Я понятия не имел о магицикадах; я знал лишь, что меня до крайности раздражает то, с какой готовностью Фрэнк и Дженни глотают унылые россказни чужака, тогда как моим словам они явно не поверили ни на грош — когда я рассказывал им, например, о пожирающих плоть телефонах. Да и вообще, не так уж сильно я и испугался.

— Ну что ж, — сказала Дженни, возвращаясь к плите. — Рано или поздно всем нам придется умереть, так что куда лучше, если это произойдет в разгар веселья.

Я был не согласен: уж лучше умирать, когда тебе и так паршиво. Но промолчал.

— И все же, что вы делали возле того дома? — спросила Дженни.

— Мы просто проходили мимо, — ответил я, пока Толстяк уплетал последние остатки. Его челюсти ходили ходуном, перемалывая еду в мелкую кашицу. Он выглядел столь же голодным, как и в самом начале. Под конец он дочиста выскреб тарелку вилкой, а затем с громким хлюпаньем втянул в себя остатки соуса, словно... ну, прямо как телефон.

— Десерт, мальчики? — с усмешкой спросил Фрэнк.

Я ждал от Толстяка громогласного «Да!», но вместо этого он состроил скорбную мину.

— Мама мне не разрешает. В нашей семье легко полнеют, так что сладкое мне можно только по субботам.

— Мы понимаем, — сказала Дженни, склонив голову набок и глядя на Толстяка со своей жалостливой улыбкой «бедняжка». — Что ж, тогда можете выйти из-за стола и пойти поиграть в комнате Ричарда.

— Большое спасибо за ужин, мистер и миссис Эпплби.

У него за спиной я передразнил эти манерные речи, но Дженни и Фрэнк сделали вид, будто ничего не заметили.

—

— Во что будем играть? — спросил Толстяк, когда мы поднялись в мою комнату. Он сидел на одном из крошечных детских стульчиков перед ящиком с игрушками. Они стояли здесь еще до моего приезда. Дженни и Фрэнк так и не потрудились объяснить, с какой стати подростку нужна детская мебель или почему ему должно нравиться возиться с деревянными кубиками, а я почему-то так ни разу и не спросил. И вот теперь Толстяк развалился там с хозяйским видом — будто это его, а не меня усыновили Фрэнк и Дженни.

— Мы будем играть в то, как ты прямо сейчас убираешься домой, — сказал я.

В наступившей тишине мне почудился далекий гул роя, пирующего где-то за открытым окном; звук походил на низкое гудение электрической подстанции. Если только этот зуммер не звенел у меня в голове — симптом ярости, какой я прежде за собой не знал. Ярости, которая лишь разгоралась от одного вида его ошарашенной физиономии.

— И еще одно. Никому ни слова о том, что я испугался. Ни в школе, нигде. Только вякни — раздавлю тебя как гребаного таракана. Потому что я не испугался. Это вранье! Понял?

Он не ответил, но я видел, как он сглотнул, а гудение в голове становилось все громче и громче. Как и мой голос.

— Ты понял меня, Джек-Таракан?

Затем Толстяк, похоже, оправился от шока. Он покачал головой — почти снисходительно, точно взрослый, вынужденный иметь дело с сопляком, который не умеет себя вести. С сопляком, лишенным всяких манер.

— Но, Ричард, тут нечего стыдиться. Миллион насекомых...

— А если вякнешь, — сказал я как можно холоднее, — я всем расскажу, что ты влюблен в Оскара-младшего.

И вот тут он наконец выглядел по-настоящему уязвленным.

Я мог бы на этом остановиться. Я знал, что должен был остановиться, — вернее, мне следовало остановиться гораздо раньше. Но не мог: ярость катилась вперед, словно сорвавшийся снежный ком, над которым я потерял контроль.

— Слышишь, Джек-Таракан? — продолжал я. — Ты настолько гребано отвратителен, вот почему никто не хочет с тобой играть. Джек-Таракан. Джек-Таракан.