— Я надеялся, ты пришел сюда рассказать правду, — Макклелланд глубоко перевел дух и посмотрел в окно. — Но раз уж ты этого не делаешь, мне остается только предположить, что — так или иначе — ты виновен. Тебе четырнадцать лет, закон защищает тебя, и ты, очевидно, прекрасно об этом знаешь. Мы даже не можем допросить тебя снова, даже если бы захотели. Но... — Макклелланд подался ко мне через стопки бумаг. Его круглое лицо покраснело так сильно, что светлые усы проступили еще отчетливее, заставив меня вспомнить о Санта-Клаусе, а голос опустился до хриплого шепота. — Я здесь шериф, в Баллантайне. Я дружу с семьей Тома и лично позабочусь о том, чтобы ты, Ричард Элаувед, оказался заперт в очень темном, богом забытом месте, где тебя никто и никогда не найдет, если мы не найдем Тома. Если ты думаешь, что в Баллантайне найдется хоть одна живая душа, которой не наплевать, что станется с сопливым городским щенком, отнявшим у нас Тома, ты ошибаешься. Включая Фрэнка и Дженни.

Макклелланд откинулся на спинку стула.

Я уставился на него.

Затем я поднялся, забрал телефонную книгу и вышел.

—

По дороге домой я остановился перед витриной магазина игрушек Оскара. Игрушек там было полно, но мое внимание привлекла фигурка Франкенштейна. Ну, разумеется, фигурка изображала монстра: папа объяснял мне, что Франкенштейном звали доктора, который оживил чудовище с помощью электричества. Пока я разглядывал ее, в стекле витрины мелькнуло отражение: красная машина на противоположной стороне улицы. Наверное, я не обратил бы на нее внимания, не будь это та самая машина, что стояла возле полицейского участка. Я пошел дальше к дому и, переходя улицу, украдкой оглянулся: далеко позади виднелась все та же машина.

Когда я подходил к дому, Фрэнк как раз выезжал задом из гаража. Он притормозил и опустил стекло; по одежде было видно, что он снова уходит в ночную смену. Лицо у него было суровым.

— Где ты был? Дженни волновалась.

— А ты нет?

— Иди в дом, она разогреет тебе ужин, — нахмурился он, непонимающе глядя на меня.

Когда я вошел в прихожую, навстречу вышла Дженни — казалось, она вот-вот меня обнимет, поэтому я нарочно долго возился с ботинками, только бы этого избежать. Я честно сказал, что ходил в библиотеку: мне нужно было кое с чем разобраться.

Лазанья оказалась привычной на вкус, и больше меня ни о чем не расспрашивали. Если не считать тех вопросов, которые я задавал себе сам, разумеется. Кем был Иму Йонассон? Кто сидел за рулем красной машины? И: кому я на самом деле могу доверять?

В ту ночь я спал плохо: снились кошмары о том, как меня заперли в темном, глухом месте. О Франкенштейне и зомби.

Глава 7

— Так шериф тебе не поверил, даже когда ты показал ему телефонную книгу с именем Иму Йонассона? — спросила Карен. Шел обеденный перерыв, и мы вдвоем стояли на плоской крыше главного школьного здания, пока она взмахивала длинным гибким удилищем — вперед, назад, — заставляя искусственную мушку на конце лески плясать в воздухе. Карен упорно тренировалась, чтобы победить отца, четыре года подряд выигрывавшего местные соревнования по нахлысту.

— Он сомневается вовсе не в том, что мы звонили какому-то парню по имени Иму Йонассон, — сказал я, наблюдая за мушкой, которая теперь, казалось, зависла в воздухе прямо над отверстием печной трубы в десяти метрах от нас. — Он не верит, что телефонная трубка съела Тома.

Мы с Карен поднимались туда как минимум раз в неделю, но она наотрез отказывалась рассказывать, откуда у нее ключи от лестницы на крышу; лишь говорила, что никому их не отдаст, пока ни завхоз, ни учителя не пронюхают, у кого они. Не знаю, почему она выбрала именно меня и брала с собой наверх, — наверное, решила, что я единственный, кто никому не разболтает и не боится неприятностей.

Я осторожно заглянул за обитый жестью парапет — вниз, на школьный двор шестью этажами ниже. Странно, но когда я находился на крыше с Карен, я не боялся высоты. Совсем наоборот: в животе лишь слегка покалывало. И сверху эти паршивые сопляки казались еще мельче. Я наблюдал, как Толстяк гонится за кем-то, кто сорвал с него вязаную шапку и зашвырнул ее на дуб. Шапка застряла в ветвях высоко над их головами. Толстяк остался стоять один, беспомощно уронив руки вдоль тела и уставившись на шапку, но солнце слепило глаза, и разглядеть меня на крыше он не мог.

— Она правда его съела? — поморщилась Карен, опуская мушку в отверстие печной трубы.

— Ну, скорее высосала, чем разжевала. Вроде тех насекомых, которые впрыскивают что-то в добычу, превращая ее в подобие смузи.

— Какая гадость! — Карен передернуло, пока она сматывала леску.

— Хуже всего то, что я все время думаю: что это был за смузи? Разве не мерзко? Ну, гадать, каков твой друг на вкус?

— Да, — отозвалась Карен, сдувая сажу с мушки и снова закрепляя ее на кончике удилища. — Довольно мерзко.

Я лег на спину, заложив руки за голову, и посмотрел в небо. Маленькие белые облака проплывали перед глазами.