Однажды ночью его враги устроили переворот. Когда он и его семья обедали с друзьями в официальной резиденции, они выпили вина с дурманом, и все уснули. Однако солдаты, которые должны были их убить, передумали. Возглавлявший их лейтенант не смог их прикончить. Вместо того он отвез их сонные тела на военно-морские верфи и, получив доступ к пункту технического обслуживания, нашел гигантскую ракету, боеголовка от которой, разумеется, хранилась в более надежном месте. Он сунул в ракету премьер-министра и его семью, а затем, понимая, что, оставив их в живых, не сможет вернуться к заговорщикам и рассчитывать на выживание, забрался внутрь сам. Верные ему люди запустили ракету, и она покинула Княжества, двигаясь со скоростью, вдвое превышающей скорость звука.

Она нашла свой окончательный приют… здесь.

Проснувшись, премьер-министр обнаружил вокруг себя и своей семьи странный, безумный облачный пейзаж свалки. Лейтенант не смог или не захотел дать объяснений; в любом случае, шок перехода от богатства, почестей и абсолютной власти к заточению в удушливом мусоре посреди необитаемой тьмы — это все свело премьер-министра с ума.

Леаль определенно завладела их вниманием. Позади голов двух авиаторов овалы белого света блуждали по стенам, слепленным из невероятной всячины — тротуарных досок, выброшенной одежды, странных гнезд из веревок… Она вернулась взглядом к своим слушателям.

— Он отказывался принимать место, куда попал. Шли дни, лейтенант охотился за едой, а жена и дочери вырыли в завалах подобие норы. Премьер-министр сидел и размышлял. Однажды он улетел в лабиринт, и его не видели два дня. Когда его нашли, он произносил речь.

Премьер-министр нашел своего рода естественный амфитеатр, высеченный то ли ветром, то ли случайностью из тучи хлама. На одном его конце он установил старое парикмахерское кресло, где в настоящем парламенте сидел бы спикер палаты представителей. Он выстроил — параллельными рядами, лицом друг к другу, — два крыла парламентской палаты, населив сидения из мусора мужчинами и женщинами — изваянными из мусора же. А на одной из галерей он вроде как стоял сам. «У меня процедурный вопрос, господин спикер», — говорил он, а затем начинал удивительно подробно и со знанием дела излагать законы потерянной для него нации — слова, которые были бы исполнены значения за две тысячи миль отсюда, но тут звучали пустым суесловием (собственно, звуки речи и привели к нему семью, за многие столетия лишь его голос как-то нарушил абсолютную тишину и спокойствие этих мест).

Здесь, в своей Палате, он был счастлив, так что они принесли ему еды и перенесли свое пристанище, уж каким оно ни было, поближе к этому месту. И он продолжал таким образом обращаться к статуям из мусора не один год.

Затем однажды, во время очередного увещевания — такого же одновременно изобретательного и монотонного, как и все прочие, — премьер-министр сделал паузу, чтобы перевести дух, и услышал, как кто-то еще выкрикнул: «Господин спикер!»

Леаль сделала паузу, вздернув бровь и украдкой улыбнувшись своей завороженной аудитории.

— Премьер-министр вперился в тусклый охристый свет масляного фонаря: напротив него через проход в неровных рядах стоял оборванный безумец с запавшими глазами, практически зеркальное отражение его самого. Спасшийся после какого-то кораблекрушения или несчастный изгнанник — кто знает? — он отчаянно уцепился руками за нечто едва различимое во мраке и обнаружил, что подвернувшийся ему предмет соединяется еще с чем-то. Последовав по цепочке из вещей, он оказался на мусорной свалке. Человек более смелый мог бы построить лодку и попытаться выбраться — лейтенант нашего премьер-министра все еще пытался это сделать, — но этот едва живой человек смирился и остался. А гипнотическое непрерывное выступление премьер-министра затянуло его, словно паучья сеть, в эту палату.

Он принялся спорить. Все и вся, что мог предложить премьер-министр, этот человек оспаривал. Они переругивались друг с другом через узкий проход; они подступали со своими спорами прямо к подставке потрепанного фехтовального манекена, усаженного в кресло спикера. Они заговаривали себя до хрипоты, а затем, по окончании дневного заседания, удалялись каждый в свое жилище, чтобы предаваться размышлениям.

Через несколько месяцев появился второй человек. Он не спросясь отрешил от места фехтовальный манекен и занял кресло спикера. Он выслушивал споры, поднимал вопросы к порядку ведения и вообще председательствовал в целом. В конце дня он тоже скрывался в неизвестном убежище.

Парламент рос. Горемычные останки затонувших кораблей, пробив мягкую оболочку свалки, оказывались здесь; беглые преступники, обманутые любовники, бездарные авантюристы и люди, которых считали вне закона даже пираты, — все они в один прекрасный день оказывались на краю полупогрузившегося в сумрак парламента, вслушиваясь в гул голосов и игру слов — замысловатейшую и прекраснейшую изо всего, что они когда-либо слышали. Темы споров охватывали все человеческие глупости; ничего не оставалось святого. Полдюжины голосов отстаивали ту или иную сторону в споре, и слушатели обнаруживали, что не могут оставаться нейтральными. Тогда они вступали в зал и занимали свои места среди мусора.

Лейтенант премьер-министра в конце концов все-таки сбежал, прихватив с собой дочерей старика и нескольких недавно прибывших на свалку. Добравшись до цивилизации, они поведали людям о парламенте, и слухи пошли шириться.