Лолл с остальными посовещались. Через минуту все они отправились в путь — тесно сбившаяся кучка вояк и чинуш, тут же распавшаяся в замешательстве, как только они достигли маленькой двери, через которую одновременно могли пройти только двое. Они протолкнули туда Леаль и потащили ее вдоль коридора с металлическими стенами. Они миновали авиаторов, работавших парами: один перекрывал трубы газовых фонарей, в то время как второй зажигал маленькие автономные лампы. Со всех сторон корабля мерцали и гасли газовые фонари, оставляя вместо себя тусклое янтарное освещение.

— Сюда. — Сопровождающие отправили ее в боковой проход с зарешеченными дверями. Все камеры пустовали; они засунули ее в последнюю и собрались снаружи, споря, что с ней делать.

Леаль пристегнулсь к коврику на стене и отвернулась от них. Прикоснулась кончиками пальцев к железной балке и закрыла глаза, предоставив кончикам пальцев улавливать вибрацию. Она почти ощутила размеры судна физически, когда оно накренилось и клюнуло носом в воздухе.

Где-то поблизости раздался гром, и вдруг все снова схватились за поручни — пока судно начало переворачиваться и нырять. Офицеры принялись кричать, а Юстас Лолл застрял в углу, растерянно моргая.

Леаль раскачивалась в своих ремнях. Она пыталась припомнить уроки Ютора, выгибаясь и изворачиваясь так, чтобы сохранить положение — и достоинство. Одному из офицеров удалось добраться до переговорной трубки рядом с дверью, и теперь он кричал в нее. Выслушал ответ, выругался и повернулся к человеку в нарядном коммодорском кителе.

— Он ее выключил! Требует доступа, говорит, что не станет сотрудничать ни секунды, пока его не получит.

— Нет! — выдирался из своего угла Лолл. — Это шантаж…

Эмиссар только защищался. Они обсуждали с ним план действий и договорились, что после доставки Леали обратно к Вирге он удалится, чтобы дожидаться ответа. Интеллекты, стоявшие за эмиссаром — казалось бы, богоподобные — явно не предвидели, что у стены мира могут поджидать враждебные человеческие силы.

Это ей следовало сообразить; это она представляла в этих переговорах людей, и это ей следовало знать свой народ.

Толпа офицеров с политиками покинула камеры — не обратившись к ней ни с единым словом — так же быстро, как они сюда прибыли. Она слышала, как стихала их перепалка, пока не слилась с громом; осталась только пара охранников, которые некоторое время с любопытством рассматривали ее, а затем погрузились в свои собственные разговоры.

Леаль глубоко вздохнула. Она была дома, эта часть ее миссии выполнена.

Теперь оставалось только передать послание эмиссара.

А после того? В будущем лежала пустота, страшащая, как смерть.

Корабль вклинился в суматоху какого-то сражения, тут было уже не до сна. Кашляющие раскаты взрывов сотрясали судно, стены постоянно бросало то в одну, то в другую сторону, они мотали с собой вместе камеру и ее одинокую обитательницу. Если бы корабль разнесло на куски, карцер мог бы уцелеть и унестись сам по себе, и тогда Леали грозила бы смерть от жажды в невесомой тьме.

Темнота не пугала ее. Сон и смерть — они были ночью за пределами огней Сьера, невидимыми, но реальными мирами, и после встречи с эмиссаром она стала смотреть и на то, и на другое по-новому.

«Полиистория» говорила об этом — о том, как одержимость человечества собственной способностью к самосознанию привела к пренебрежению возможными союзниками, а также недооценке изменений, которые ему навязывало овладение технологиями. Эмиссар не был существом, осознающим себя, но это не значило, что он не думал или не мог быть союзником.

И в то же время существа, обладающие самосознанием, могли быть врагами Вирги.

Этернистов и им подобных ужасала любая реальность, которую им не удавалось втиснуть в узенький, дрожащий кружок света, отбрасываемого их собственной догмой. Все остальное — все, что лежало за пределами этого круга понятий, — было для них смерти подобно. Неудивительно, что стены Вирги стали для них символизировать самый предел мира.

Если бы этот корабль развалился и маленькая камера с Леалью улетела прочь, и разбился бы маленький фонарь снаружи ее двери, она не испугалась бы темноты. Леаль была абиссалкой. Тьма — ее дом родной.

Она бесстрастно вслушивалась в битву и пыталась прозреть за пустотой, что последует за тем, как она доставит свое послание, какую-то грядущую жизнь.

Грохот и резкие маневры несколько стихли, и на какое-то время Леаль даже задремала. Затем из коридора донеслись звуки движения, и она услышала, как в замке поворачивается ключ. Молодая женщина повернулась.

Дверь отъехала в сторону, и вошел Хайден Гриффин.

— Леаль, — сказал он.

— Хайден! — Она прыжком одолела крохотное расстояние и обняла его.

— Мэм, — угрожающе сказал охранник.

— Конечно. Извините. — Она одарила стража ироничной улыбкой и отлетела от Хайдена.

— Все в порядке, — сказал тот охраннику. — Вы не дадите нам минутку?