Она начинает плакать ещё сильнее, плечи ходят ходуном. Я фыркаю — ничего не могу с собой поделать. Она бросает на меня взгляд покрасневших глаз; слёзы текут по лицу, из носа уже откровенно течёт. Жалче она ещё никогда не выглядела.

— Она всегда была… странной, — шепчет Тринити, и эти слова новым острым лезвием входят прямо в грудь. — Всегда дёргалась, когда приближался шторм. Точно сказать не могла, но с ней что-то было не так.

Мы смотрим друг на друга. Неужели она действительно всегда так думала? Из всех её предательств это, пожалуй, ранит сильнее всего. Была ли она вообще когда-нибудь моей настоящей подругой?

Потом она отворачивается.

— Не знаю, подозревала ли я что-то конкретное, но она была… и есть… ненормальная.

После этого Тринити окончательно ломается: сгибается пополам от рыданий и почти не может вдохнуть. Я стискиваю кулаки и кусаю губу, пока не чувствую вкус крови.

— Мы с ней закончили, — отмахивается Маркс, кривя губы. Лейтенант Дайр и его напарница подходят и уводят Тринити в угол, где она пытается прийти в себя.

— Следующий свидетель, — говорит Маркс. Дверь снова открывается, и входит та самая рыжеволосая гвардейка, которая присутствовала на моём испытании. На ней тактическое снаряжение и фиолетовая упряжь.

— Лейтенант Даника Стивенс, — говорит генерал Сол. — Вы видели кадета Грейвс в день упомянутого экзамена?

— Да. Мне поручили следить за студентами и обеспечивать их безопасность.

— Помните ли вы обвиняемую в момент, который описала рекрут Робинс?

Даника кивает, и я мгновенно настораживаюсь. Она тоже была рядом?

— Помню, — отвечает она. — Полагаю, кадет Грейвс действительно получила разряд, как описала Робинс.

Сердце падает куда-то в пятки.

— Однако, — продолжает она, — с учётом характера подготовки Штормовой гвардии это обычная ситуация. Иногда нас задевают очень слабые разряды, но поскольку мы постепенно вырабатываем устойчивость, на нас они действуют не так, как на обычного гражданского.

— И тот разряд был слабым?

— Думаю, да, — уверенно кивает Даника. — Я видела, как он попал в ботинок, но на ней была обувь с резиновой подошвой, специально рассчитанной на отвод заряда в другие поверхности. В данном случае — в деревянную платформу. Если учесть все эти факторы, я не увидела ничего необычного. Искра рассеялась мгновенно.

— Она её погасила? — спрашивает генерал Сол, наклоняясь вперёд. — Как утверждает рекрут Робинс?

Даника пожимает плечами. — Когда Искра касается тела, естественная реакция — попытаться стряхнуть или сбить её, как огонь. Но к тому моменту она уже исчезла. Всё заняло меньше секунды.

В зале воцаряется тишина. Все обдумывают показания Даники.

— Верните доктора, — говорит канцлер Орсен. — Я хочу поговорить с ней ещё раз.

Доктор Эзе возвращается и подтверждает всё сказанное Даникой.

К тому времени небо уже потемнело, а облака продолжают сгущаться. Шторм вот-вот начнётся, и очевидно, Сол тоже об этом думает. Я замечаю, как она чешет запястье, а потом резко убирает руки друг от друга. От этого мне становится чуть менее одиноко.

— Полагаю, у меня достаточно информации для решения, — объявляет она. — Из-за надвигающегося шторма мне придётся удалиться.

Маркс и Орсен переглядываются через стол. Я вспоминаю слова Сол о том, как они хотят вытеснить её из руководства города и лишить влияния. Она тоже замечает их взгляд, и плечи напрягаются.

— Хорошо, — говорит канцлер Маркс. — Согласен. Думаю, мы услышали достаточно.

Канцлер Орсен кивает.

— Верните её в камеру до вынесения решения.

Лейтенант Дайр и его напарница сразу отходят от стены. Тринити уже перестала плакать, хотя всё ещё шмыгает носом.

Гасители подходят, берут меня под руки, и я смотрю на родителей.

— Поэт, — рыдает мама, а отец притягивает её к себе. Это не совсем нежный жест, но похоже, он действительно пытается её утешить.

Меня выводят из зала, и я чувствую на спине все взгляды.

С того момента, как меня схватили на рыночной площади, я почти не позволяла себе жалеть себя. Старалась держаться и верить в план. От меня зависят люди. Нэйви. Беккет. И прежде всего Рук.

Но когда двери закрываются за спиной, глаза обжигают горячие слёзы, и я всё-таки позволяю себе немного жалости.

В конце концов, я могу не дожить до следующего рассвета.

Глава 24

Ночь я провожу, свернувшись на маленькой жёсткой кровати и подтянув колени к подбородку. Не плачу. Не говорю. Только надеюсь. Мы кого-нибудь обманули? Они поверили? Я говорю «мы», но на самом деле имею в виду «они», потому что мне самой даже не дали возможности защищаться.

Сон так и не приходит. Мысли блуждают вокруг моей судьбы, родителей и Рука — лишь бы с ним всё было хорошо. Вспоминаю Джорни и Домино. И всё ещё переживаю из-за того, что случилось с Эдвардом той ночью.

Я лежу и смотрю в потолок, перебирая самые страшные варианты исхода, когда слышу чёткие шаги.