— Они ходят с плакатами, на которых твоё лицо! — восклицает Джорни. — Ты знаменитость!

— Мы хотели присоединиться к протестам, но декан Уизерс запретил, — добавляет Домино, и от мысли, что мои подруги собирались выйти на улицы ради меня, в горле встаёт ком.

Я долго выдыхаю. — Суд был каким-то нереальным. Всё время казалось, будто я смотрю на себя со стороны. Они притащили целую толпу свидетелей. В итоге, похоже, решили, что Тринити просто увидела то, чего не было.

Домино придвигается ближе и берёт мою руку в свои ладони. Кожа у неё тёплая и сухая. Я так по ней скучала. — Ты была очень смелой, — искренне говорит она.

— А он всё это время был просто катастрофой, — говорит Джорни, показывая на Рука. — Рычал на всех подряд. Не очень-то помогает развеять репутацию Солитьюдов.

Рук бросает на неё свирепый взгляд, а Джорни только улыбается. — Ну вот, видишь?

Я не выдерживаю и хихикаю, отчего его хмурый вид становится ещё мрачнее.

Джорни наклоняется вперёд и громким шёпотом спрашивает: — А вообще-то он большой добряк, да, Поэт? Если узнать его поближе?

Я смеюсь ещё сильнее, а на лице Рука проступает искреннее удивление.

— Абсолютно права, — говорю я, и Джорни кивает с таким видом, будто страшно гордится своим открытием.

— Ничего подобного, — рычит он, и мы все снова покатываемся со смеху. В конце концов он тоже улыбается и закатывает глаза.

Несколько минут мы наперебой болтаем, пока девочки рассказывают обо всём, что мы пропустили. — Убийств стало больше, — говорит Домино. — Находят всё новые изуродованные тела. Говорят, это дело рук заражённых.

— Из-за этого все ужасно на взводе, — добавляет Джорни.

Мы с Руком тревожно переглядываемся. Интересно, как всё это отразится на планах Сол.

— А каково было снова увидеть Тринити? — спрашивает Джорни, как всегда не боясь неудобных вопросов. — Хотелось врезать по её самодовольной роже?

Рук подкатывает свой стул ближе. — Расскажи всё, что она сказала.

— Она заявила, что всегда знала: со мной что-то не так, — отвечаю я, и её слова снова режут по живому. — Что я странная.

— Ты и правда немного странная, — тихо говорит Рук, подхватывая прядь моих волос и наматывая её на пальцы. — Но в самом лучшем смысле.

Я улыбаюсь ему, и часть горечи от предательства понемногу отступает.

Тринити мне никогда не была нужна.

— Только пусть, блядь, держится от тебя подальше, — тихо говорит он.

— Тогда ей придётся сначала пройти через всех нас, — заявляет Джорни, выпячивая грудь.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя, как глаза снова начинает щипать от слёз.

— Нам пора, — говорит Домино. — Оставим вас двоих наверстать упущенное.

— Только не забывайте иногда всплывать за воздухом, пока будете целоваться, — добавляет Джорни. — И предохраняйтесь.

После ещё одной порции объятий они уходят.

Я поворачиваюсь к Руку, но он уже рядом, снова обнимает меня, прижимает к двери и жадно целует.

— На чём мы остановились? — спрашивает он, осыпая поцелуями мою шею и ключицу, а ладонь скользит по бедру и между ног.

Я обмякаю в его руках, когда он прижимает основание ладони к моему телу. Я задыхаюсь, пытаясь найти дыхание, которое, кажется, затерялось где-то у щиколоток.

— Рук, — стону я, когда он накрывает мой рот своим и медленно тянет за шнурок на моих брюках.

— Кажется, ты говорила, что тебе нужен душ? — спрашивает он с ухмылкой.

— Это Джорни сказала, не я.

— Она очень умная. Надо её послушать.

Он хватает меня за запястье и тащит через комнату. Ещё час назад сердце было тяжёлым, как камень, а теперь стало таким лёгким, что ноги едва касаются пола.

Мы включаем воду и лихорадочно раздеваем друг друга, пока не остаёмся совершенно голыми. Я разглядываю его — гладкую кожу, крошечные шрамы, по которым можно читать прожитую им жизнь.

Он подхватывает меня и заносит под струю, намыливает сетчатую губку, которая висит у крана, и бережно моет меня с головы до ног. В этом столько нежности и близости, что я никогда прежде не чувствовала себя настолько связанной с другим человеком.

Когда мы заканчиваем, он заворачивает нас обоих в полотенце и уносит на кровать. Такой тёплый, крепкий. От него пахнет безопасностью и уютом.

Именно Рук научил меня, что я имею право хотеть и того и другого.

Мы целуемся и двигаемся вместе в медленном, осторожном ритме. Я стону, когда он исследует моё тело, выгибая мне спину и заставляя пальцы ног поджиматься. Потом медленно двигает бёдрами, а я цепляюсь за него, пока он целует шею, грудь, щёки, лоб — и наконец снова губы.

Его тихое дыхание обжигает меня изнутри, пока он медленно подводит меня к краю. Мы кончаем вместе, с дрожащими стонами, впиваясь пальцами друг в друга. Всё искрится и лишает дыхания, будто мы парим среди облаков.

Это совсем не похоже на ту ночь с Ноксом.