Пока её ведут через зал, она не отрывает взгляда от своих ног. Без макияжа, в бордовой рубашке и чёрных брюках новобранца отряда Гасителей, рыжие волосы собраны в высокий хвост, концы которого касаются плеч.

Я гадала, что почувствую, когда снова её увижу. Ярость? Боль? Разочарование? Неудивительно, что всё сразу. А вот чего я не ожидала — жалости. Есть что-то маленькое и жалкое в ссутуленных плечах и согнутой спине.

Наконец она поднимает глаза, набравшись смелости признать моё присутствие. Под глазами тёмные круги, кожа бледнее обычного, и на ней резко выделяются веснушки. У неё всегда были сложные отношения с этими веснушками — то любовь, то ненависть.

Я отвечаю только ледяным взглядом. Она моргает и тяжело сглатывает. Несколько секунд не двигается, просто смотрит на меня, будто ждёт нападения. Я склоняю голову и приподнимаю бровь, словно предлагая ей сказать или сделать хоть что-нибудь, чтобы вывести меня из себя. Напоминаю себе: если я вообще отсюда выйду, по плану мне придётся с ней подружиться. Выведать её секреты. Значит, нужно научиться управлять своей злостью.

Я никогда, никогда не прощу ей то, что она сделала. Но мне всё же придётся каким-то образом убедить её, будто я уже всё забыла.

— Робинс, — раздаётся резкий голос. Майор Бёрч заставляет её повернуться к нему. — Вы будете отвечать на вопросы Щита.

Ненавижу, что не вижу её лица. Я хочу смотреть ей в глаза, когда она будет объяснять, почему предала меня.

— Рекрут Робинс, — говорит канцлер Маркс. — Расскажите, пожалуйста, откуда вы знаете обвиняемую.

— Мы были лучшими подругами со второго класса, — медленно отвечает она. — Были, наверное.

— И обе принадлежали к Дому Фиама, верно?

Она кивает. Конечно, все в комнате и так это знают. — Да.

— Какие решения привели вас к выбору соперничающего Дома?

Она глубоко вдыхает и пересказывает сокращённую версию событий, которые привели её сюда. Провал первого испытания. Отчаяние. Желание остаться со мной, потому что она была уверена, что я выберу Арию. Я наблюдаю за лицами родителей и гадаю, о чём они думают. Эту часть моей истории они никогда не слышали — в основном потому, что отказывались слушать. Мама то и дело смотрит на меня, а отец старательно избегает моего взгляда, только челюсть у него то сжимается, то расслабляется.

Когда Тринити заканчивает, Маркс спрашивает: — Расскажите, что именно вы увидели на Древесной ферме Центрального парка в день финального экзамена кадетов Штормовой гвардии.

Кажется, весь зал одновременно подаётся вперёд. Я тоже привстаю на носки, забыв обо всём — даже о зуде от надвигающегося шторма.

— Мне велели следить за всеми, — говорит она. — Искать подозрительное поведение.

Голос тихий, неуверенный. Она сцепляет пальцы и крутит их, а я не понимаю, что это — вина или нервы.

— Кадет Грейвс проходила препятствие. Нужно было лечь на живот и проползти под сетью Искры.

— А потом? — подталкивает Маркс. — Что произошло?

— Сеть время от времени давала разряд. Кажется, нам говорили, что там накапливается энергия или что-то такое. И я увидела это. Она была под сетью, и… — Тринити поднимает руки и растопыривает пальцы. — Её ударило. Я видела, как искры поползли по ноге, а она… погасила их.

— Понимаю, — говорит Маркс. — И почему это показалось вам примечательным?

— Ну, она ведь должна была умереть, да? Получить смертельный разряд? Искра её коснулась.

Никто не отвечает, пока она оглядывается, ища подтверждения у присутствующих.

— Почему вы ждали целую неделю, прежде чем сообщить об увиденном? — спрашивает канцлер Орсен. — Обвинение прозвучало публично только на маскараде.

Тринити всхлипывает, всё ещё заламывая пальцы.

— Она моя подруга, — шепчет она. — Сначала я не была уверена. Я…

— Вы позволили личной привязанности затуманить рассудок и подвергли потенциальной опасности всех в Эмери, — говорит Маркс. — Верно?

Тринити открывает рот, закрывает. Потом кивает. Я слышу, как она шмыгает носом. Она плачет, и именно это больше всего вызывает во мне желание подойти и придушить её. А может, ещё и врезать по лицу. Какого чёрта она вообще себе позволяет?

Это она всё устроила — и теперь ещё имеет наглость стоять здесь и реветь?

Ей, может, сделают выговор, дадут лёгкое наказание — и на этом всё. А на кону моя жизнь.

— Что заставило вас всё-таки заговорить? — спрашивает Сол, складывая руки.

Тринити всхлипывает и вытирает уголок глаза. — Лейтенант Дайр. Я рассказала ему, что видела, и он понял правду. Сказал, что я обязана выступить с обвинением перед всеми. Что это мой долг — не только как гражданки Нью-Манхэттена, но и как будущего Гасителя.

— Вы давно знаете обвиняемую, — говорит Орсен. — Было ли в вашем общем прошлом что-нибудь, что указывало бы на её… отличия? До того дня у вас когда-нибудь возникали подозрения?

Тринити долго молчит, а я задерживаю дыхание.