У меня миллион вопросов. И теперь секретов ещё больше, чем прежде.

Но я выжила.

Я срываюсь на бег и мчусь через площадь. К моему удивлению, вокруг ходят десятки людей с большими плакатами, исписанными чёрной краской. Ещё одна группа протестующих требует справедливости для близких, которых забрали Гасители.

Мне хочется остановиться и поговорить с ними, но я замечаю Патруль, стоящий неподалёку и следящий за каждым движением протестующих. Мне нельзя снова привлекать внимание. По крайней мере, пока.

Поэтому я бегу дальше, пока не врываюсь в двери Эмери. Главный холл пуст, и я останавливаюсь, оглядывая знакомое пространство на слабых ногах. Я была уверена, что никогда больше этих стен не увижу.

Я направляюсь к лестнице на нижний уровень. Чем ближе общежитие, тем быстрее колотится сердце. Пальцы дрожат, когда я набираю код. Дверь открывается — и за ней Рук, который ходит по комнате из угла в угол.

Он замирает на полушаге. Выглядит измождённым. Глаза красные, волосы безжизненно падают на лицо.

— Поэт, — шепчет он. — Я думал… я… Мне ничего не говорили…

— Рук, — выдыхаю я, спотыкаясь ему навстречу. — Я тоже тебя люблю.

Глава 25

Рук пересекает комнату мгновенно и буквально бросается на меня, стискивая в объятиях.

— Блядь, — выдыхает он, кладёт ладонь мне на затылок и прячет лицо у плеча. — Я так испугался.

Он дрожит всем телом. Ладонь скользит по волосам, вниз по спине и обратно, снова и снова, будто он проверяет, что я действительно здесь. Мы цепляемся друг за друга, пока ноги не подкашиваются и мы не опускаемся на пол, перепутав руки и ноги. Он берёт моё лицо в ладони, целует слёзы на щеках, а потом наши губы встречаются. Мы целуемся снова и снова, пытаясь стать ещё ближе. Мне хочется буквально забраться внутрь него. Никогда больше не отпускать.

— Я думала, больше тебя не увижу, — шепчу я. — Думала, что никогда… — Я почти не могу говорить. Грудь стиснута так, будто вокруг неё натянули тысячу резиновых лент.

— Они тебя тронули? — спрашивает он, и в глазах вспыхивает огонь.

— Не особо. Всё было нормально. Они меня не трогали, просто оставили одну. Намного легче, чем я представляла.

— Хорошо. Иначе мне пришлось бы кого-нибудь убить.

И снова целует меня. Я хватаюсь за край его рубашки и поднимаю её, проводя ладонями по тёплому животу и груди. Мне нужна его кожа на моей. Его вес, вдавливающий меня в матрас.

— Рук, — шепчу я. — Не заставляй меня больше ждать.

Он стонет, притягивает ближе и жадно целует.

— Тук-тук, — раздаётся голос, и мы оба резко отстраняемся.

— Ой! — говорит другой голос. — Простите!

У меня кружится голова и не хватает воздуха, но потом я вижу Домино и Джорни в дверях — и даже не могу злиться из-за прерванного момента. Я вскакиваю и бросаюсь к ним. Мы обнимаемся и плачем.

— Мы так за тебя переживали, — говорит Домино, не отпуская меня.

— Знаю. Простите. Столько всего произошло, а я всё ещё пытаюсь уложить это в голове.

— Простите, что помешали, — говорит Джорни. — Мы можем уйти. — Она машет рукой перед носом. — Хотя тебе всё равно, кажется, пора в душ.

Сквозь слёзы у меня вырывается смех. Как же я скучала по её привычке говорить первое, что приходит в голову. — Даже не думайте уходить. Я так рада вас видеть.

Я затаскиваю их в комнату. Они устраиваются на одной из пустых кроватей, прислонившись к стене, ноги свешиваются с края.

— Что случилось той ночью? — спрашивает Домино, тревожно нахмурившись. — Почему Тринити сказала про тебя такое? И куда вы исчезли?

Мы с Руком переглядываемся. Они мои друзья, и мне ненавистна сама мысль лгать им, но правда может убить нас всех.

Я плюхаюсь на стул у стола и выдаю сокращённую версию событий. Ту историю, которую все увидят снаружи. Полуправду.

Тринити показалось, будто во время того испытания она что-то увидела, но она ошиблась. Я испугалась за свою жизнь и сбежала. Рук увёл меня в Пустоши, где мы какое-то время прятались.

— Почему ты вернулась? — спрашивает Джорни.

— Потому что я не могла там оставаться, — отвечаю я, чувствуя, как от вины сводит живот, пока я обрастаю всё новыми подробностями лжи. — Там было ужасно. — Я не могу встретиться взглядом с Руком, когда расписываю, насколько невыносимой была его родина.

— И я невиновна, — продолжаю я, а с языка срывается очередная ложь. Я так долго хранила этот секрет, что врать стало так же легко, как дышать. — Я надеялась, что меня всё-таки выслушают. И я скучала по вам. Даже по родителям. Я хотела вернуть свою жизнь.

Они обе кивают, будто понимают. Наверное, им кажется, что они всё поняли, но на самом деле им и близко не представить всей правды. Надеюсь, им никогда и не придётся её узнать.

— А суд? — спрашивает Домино. — Как всё прошло? Все только об этом и говорят. Уже несколько недель люди твердят, что тебя обвинили несправедливо.