Но я его люблю. Люблю с того самого момента, когда он пошёл за мной с бала посвящения и обнял в тёмном углу, потому что злился за меня. С того дня, когда нашёл у подножия лестницы, отнёс в медкрыло и зашил моего плюшевого медведя.

Любила, когда смотрела, как он общается с братом и сестрой.

Когда увидела, каким уважением он пользуется в Завесе.

Когда поняла, что ради любимых людей он способен на всё.

Когда он сидел под звёздами и играл музыку, рождённую из самых глубоких слоёв его души.

Я любила его во все эти мгновения — и в тысячу других между ними.

Где-то вдали раздаётся громкий удар, и я вздрагиваю. Через секунду понимаю: всего лишь стук в вентиляционной системе. Удивительно, что они вообще считают нужным её обслуживать.

Мне следует подняться. Осмотреть клетку. Может, придумать способ бежать. Только я сама хотела оказаться здесь. Теперь побег не имеет смысла.

Да и сил двигаться у меня всё равно нет.

Я закрываю глаза и вижу Рука на краю набережной — он кричит мне вслед.

Ужас на его лице.

Я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя, Поэт Грейвс.

Его слова звучат вокруг меня, словно вплавляются в кожу и отпечатываются в извилистых коридорах сознания.

Одинокая слеза скатывается к виску. — Я тоже тебя люблю, — шепчу я в пустоту.

Успею ли я когда-нибудь сказать ему это?

Вдалеке раздаётся эхо шагов, и я резко втягиваю воздух.

Кто-то идёт.

Но я всё равно не двигаюсь. Лежу на кровати, вцепившись руками в тонкое колючее одеяло, и крепко зажмуриваюсь.

Я не хочу знать, что будет дальше. Может, если не смотреть беде прямо в лицо, она не сможет меня ранить.

Шаги приближаются, звонко отражаясь от бетона — резкие, отчётливые, будто миллион порезов кинжалом.

Они останавливаются перед моей камерой, и раздаётся тихий голос: — Поэт.

Я мгновенно прихожу в себя и резко сажусь. Перед глазами всё плывёт, голова пульсирует от боли.

— Мам, — выдыхаю я, спотыкаясь по дороге от кровати к железным прутьям, за которые она держится обеими руками. Мама тянется ко мне, и я падаю в её объятия, хотя между нами остаётся холодная металлическая решётка. Я рыдаю у неё на плече, пока она сама вся дрожит. — Я думала, больше никогда тебя не увижу.

— Мы так волновались, — одновременно говорит она. — Мы не знали, куда ты пропала.

— Прости. Мне пришлось бежать. Я так испугалась.

Мы обе говорим наперебой, и слова сливаются друг с другом.

Она притягивает меня ближе. Шишка на голове пульсирует, и я морщусь, касаясь её пальцами.

Точная копия той, которой меня наградила Каллиопа. Есть в этом какая-то поэтическая симметрия.

Когда я уходила, меня вырубили, потому что боялись, что я увижу слишком много.

Потом я вернулась — и меня снова вырубили. Только теперь я вижу всё.

— Твоя голова! — восклицает мама, широко распахнув глаза. — Ты в порядке?

Лишь через секунду я различаю звук ещё одной пары приближающихся шагов. Я узнаю их. Этот ритм. Эту походку. То, как он пожирает расстояние своими длинными шагами. Мама смотрит вдоль коридора, и мы ждём, пока он подойдёт.

— Папа, — шепчу я.

Я открываю рот, потом закрываю, не зная, что сказать.

Мы смотрим друг на друга, и я вдруг понимаю: впервые за столько лет я его не боюсь. Не так, как раньше — с потными ладонями и сбившимся дыханием. Мне страшно не потому, что я боюсь того, что он может сделать, а потому, что знаю: он что-то скрывает.

— Поэт, — коротко говорит он. — Мы рады, что ты жива.

Не самое тёплое приветствие, но для грозного Грейди Грейвса вполне в его духе.

— Что теперь будет? — спрашиваю я.

— Тебя ждёт суд, — отвечает он. — Будут присутствовать члены Щита и твоя обвинительница. От тебя потребуют доказать свою невиновность.

— И как мне это сделать?

— Для начала у тебя возьмут анализ крови, — говорит он.

И смотрит на меня так пристально, что у меня всё внутри сжимается.

Генерал Сол подтвердила, что он знает, кто я. Значит, он участвует в той лжи, которую нам предстоит разыграть. В голове роятся вопросы. Зачем он это делает? Чего хочет добиться?

— Ясно, — говорю я. — Анализ крови.

Один раз я его уже прошла. Получится ли снова?

Отец не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто силой мысли пытается заставить понять.

И тогда… едва заметно кивает.

Так слабо, что я бы пропустила этот жест, если бы не ждала его.

Я смотрю на отца и вдруг задаюсь вопросом: понимала ли я вообще когда-нибудь, кто он такой на самом деле.

Он совершает государственную измену. Они могут потерять всё.

— Всё будет хорошо, милая, — торопливо говорит мама, и я снова думаю, не посвящена ли и она в этот план. — Никсия выступит в твою защиту, как и твои инструкторы. Мы все знаем, что ты не заражена. Мне никогда не нравилась эта девчонка. Она всегда тебе завидовала, Поэт.

Тринити.