В это мгновение мы просто два человека, на которых взвалили то, чего мы никогда не просили. На плечи каждой легла мантия тяжёлая, как железо.

Спасительница и та, кто должна её заменить.

Если бы она заполучила меня, моя жизнь больше никогда не принадлежала бы мне.

Как не принадлежала ей.

Я думала, брак с Ноксом был бы тюрьмой, но стать самой Искрой, питающей Нью-Манхэттен, означало бы пожизненный приговор без права на освобождение.

Каждый шаг. Каждая мысль. Ничего не было бы моим.

Она смотрит на меня. Я поднимаю руку, и Сол отступает на несколько шагов.

Я не знаю, убьёт ли её это.

Наверное, в конце концов она просто пыталась сделать всё, что могла.

Разве не все мы так делаем?

Может, мне и следовало бы её пожалеть, но я никогда не зашла бы так далеко лишь ради собственного спасения.

Она не остановится ни перед чем, пока не заполучит меня.

Значит, у меня нет выбора.

Я отвожу руку назад и с рёвом выпускаю Искру.

Глава 67

Она срывается с моих ладоней и бьёт Сол в грудь. Генерала отбрасывает, она летит по дуге и падает на асфальт, проскользив ещё несколько метров. Я застываю.

Я… убила её?

Проходит несколько секунд, но она не двигается.

Я уже собираюсь проверить, когда болезненный стон заставляет меня обернуться к отцу.

— Папа, — говорю я, подбегая и опускаясь рядом на колени. Воздух вырывается из его лёгких, будто ржавые лезвия пилят изнутри. Я прижимаю ладонь к центру тяжело вздымающейся груди и чувствую слабые удары сердца.

Он смотрит на меня, и в его выражении столько всего, чего я до сих пор не понимаю. Он умирает. Какая-то часть меня удивлена, что даже он на это способен. Наверное, я думала, он будет жить вечно — возвышаться над миром с суровым лицом и железной волей.

— Почему? — спрашиваю я, не убирая руку. Столько лет одна мысль о прикосновении к нему наполняла меня клубящимися тенями и головокружением. Я уже не помню, когда в последний раз мне хотелось физической близости с этим человеком. — Почему?

Я могла спрашивать о тысяче вещей, но, кажется, он понимает.

— Не знаю, — отвечает он. — Я жаждал контроля. Хотел, чтобы всё стояло на своих местах, но эта штука… эта ярость… жила внутри меня, и я не знал, куда её деть.

Плечи опускаются, я тяжело выдыхаю. Это не ответ. И не оправдание. Я вроде бы и не ждала ни того ни другого, но какая-то часть меня всё же надеялась.

— Почему мы?

Его веки опускаются, в груди что-то хрипит. Лицо блестит от пота, в тёмных впадинах под глазами собирается влага.

— Потому что я знал: вы не сможете от меня уйти.

Холодное осознание впитывается в кожу.

Будто меня бросили в бурлящий полуночный океан. Вокруг такая непроглядная тьма, что я чувствую лишь неровную пульсацию разбитого сердца.

Мы были в ловушке и принадлежали ему. Все трое. Вот ещё что отняло у нас Общество — свободу выбора. Если бы мы ушли, он бы нас уничтожил. Нам оставалось только остаться, но он уничтожил нас всё равно.

— Я никогда тебя не прощу, — шепчу я, потому что именно сейчас понимаю это с абсолютной ясностью. Я хотела, чтобы он стал лучше. Хотела причину отпустить всё. Но не могу. И никогда не была обязана.

— Я знаю, — отвечает он. — И не жду, что простишь.

— Раньше ты пугал меня до смерти. Я… я тебя боялась.

— А теперь? — спрашивает он, морщась от боли и зажмуриваясь.

— А теперь я знаю: что бы ты ни пытался заставить меня поверить, я сильнее тебя.

Он кивает и неловко двигается, словно пытаясь устроиться удобнее.

Я не протягиваю руку, чтобы помочь. Не уверена, что могу.

— Зачем ты пошёл за мной? Почему настоял, чтобы вчера пойти со мной?

Он качает головой. Из глаз текут слёзы, когда он стонет. — Потому что ты всё-таки ушла от меня, да? Шаг за шагом нашла способ вырваться. Я построил тебе жизнь по своему образцу, а ты её отвергла. Выбрала другой Дом. Пошла в Штормовую гвардию. Влюбилась в Солитьюда. Сделала всё то, чего, как я думал, ты никогда не сделаешь, — именно потому, что перестала меня бояться. И, наверное, это напугало меня сильнее всего в жизни.

Его слова раскрывают что-то внутри. Я позволяю им разрастись. Позволяю разломиться и затвердеть, превращаясь в стены вокруг меня — неприступные, как каменная крепость.

— Ты пытался… всё исправить между нами?

Он фыркает и издаёт короткий горький смешок, который переходит в хрип.

— Может, я искал способ простить самого себя. — Он качает головой. — Наверное, хотел, чтобы ты увидела: я пытался быть тебе отцом, даже если до идеала мне было бесконечно далеко.

— Спасибо, что сохранил мою тайну, — говорю я, потому что хотя бы за это могу быть ему благодарна.

— Я не заслуживаю благодарности. Это самое меньшее, что я мог сделать. Ты заслуживала гораздо большего. — Он стонет. — Я рад, что смог в последний раз увидеть Рейна. Даже если…

Его глаза закрываются, он замирает. Грудь поднимается и опускается медленными, неровными толчками.