Подобно той тюремной камере, о которой он читал в одной из своих грустных книг в детстве.

Без названия

Глава 1

Пейдж

— Риз, прекрати. Эй... Я сказала, прекрати, придурок!

С разочарованным стоном мой парень скатился с меня, запустил пальцы в волосы и уставился в потолок.

— Не смей никогда больше прикасаться ко мне без моего разрешения! — огрызнулась я, выбираясь из постели и поворачиваясь, чтобы испепелить его взглядом. — Я сейчас не в настроении, ясно?

Он выдохнул, надув щеки, и тоже поднялся, бросив на меня язвительный взгляд.

— Не драматизируй, Пейдж, — сказал он, подбирая свою куртку. — Ты же знаешь, что любая девчонка в школе убила бы за то, чтобы оказаться сейчас на твоем месте?

Я закатила глаза. И это, значит, обязывает меня позволять ему делать со мной все, что заблагорассудится, в знак благодарности?

— Я могла бы сказать то же самое, — ответила я, уперев руку в бок. — О любом парне в школе.

Риз молча изучал меня, пока тянулись секунды, а затем усмехнулся, подошел вплотную и поцеловал меня в щеку.

— Ты такая милая, когда злишься, детка, — промурлыкал он. Я ахнула, когда парень схватил меня за задницу и крепко сжал, прежде чем отпустить и направиться к выходу, подмигнув мне на прощание. — Скоро ты будешь в настроении. Знаешь, где меня найти.

Я прищурилась, глядя на дверной проем своей спальни, желая бросить что-нибудь ему в затылок. Он сделал это нарочно, после того как я велела ему не трогать меня и это просто выводило меня из себя. Мой парень, с которым мы встречались уже три года, мой друг с двенадцати лет — он полностью соответствовал стереотипу высокомерного, зацикленного на себе богатенького сынка. Не знаю, что я вообще в нем нашла.

Со вздохом я подошла к окну, чтобы открыть его, так как для пяти часов вечера становилось довольно жарко. Стянув через голову свитер и отбросив его в сторону, я осталась стоять в одних джинсах и бюстгальтере, глядя на улицу и наполовину скрываясь за белыми кружевными занавесками.

Солнце светило так ярко, что его золотистые лучи заливали теплом всю ферму. Я стояла на высоте и оглядывала всё, что принадлежало мне. Каждое животное, каждую постройку, жилые помещения вдалеке, где обитали некоторые наши рабочие, обширные угодья, растительность и... амбар.

Когда мой взгляд упал на загон слева, я слегка прищурилась. Он сидел верхом на заборе, уперев обутые в ботинки ноги между перекладинами и сжимая в руках один из тех старых, потрепанных романов, которые ему иногда нравилось просматривать в те крайне редкие случаи, когда он заканчивал свою работу пораньше. Две наши лошади паслись всего в нескольких футах от него, и время от времени он поднимал голову и наблюдал за ними, прежде чем вернуться к своему претенциозному чтению.

Я хотела отвернуться от окна, но не могла. Это были мои украденные, постыдные моменты, когда я могла смотреть на него столько, сколько хотела, не давая ему понять этого. Когда я могла удовлетворить свое любопытство на расстоянии и изучить каждое его движение, каждое выражение лица. Я даже не знала, что именно пыталась найти. Возможно, те вещи, которые он не мог произнести вслух.

Когда мне было двенадцать, мой отец привел его в дом под предлогом опекунства. В то время мы не были богаты и нашей ферме требовались рабочие руки для ее содержания. Папа и Саймон заставляли мальчика работать от рассвета до заката, пока он не освоил все тонкости и не стал делать практически все. В течение последующих месяцев после его появления дела на нашей ферме пошли очень хорошо и мы смогли нанять больше рабочих и расшириться.

Но мы ему не платили. Как говорил мой отец, он должен был быть благодарен за то, что мы дали ему крышу над головой и обеспечили его базовые потребности. Он был в долгу перед нами за то, что мы вытащили его из системы и подарили ему жизнь здесь. Что же касалось социальных работников, то теперь мой отец был достаточно богат, чтобы подкупить каждого из них, заставив закрыть на всё глаза.

Мальчик, которого заставили жить в конюшне, не протестовал и не жаловался. Да и как он мог? У него была инвалидность, он не мог говорить.

Папа так и не сказал нам, как его зовут, поэтому я привыкла называть его конюхом. Отец научил меня, как ставить мальчишку на место, если вдруг покажется, что он переходит границы. Но... он никогда этого не делал. Он знал свое место, там, в амбаре. Приходил в дом только в том случае, если от него требовалось выполнить какое-то поручение. Он почти не общался с другими рабочими и каждую ночь я наблюдала, как в окне его чердака загорается крошечный желтый свет, пока он сидел и ел в одиночестве.