— Нам нужен мастер, — продолжил старший, и браслеты звякнули, когда он вынул ладони из рукавов и выложил обе на стол раскрытыми, напоказ. Муж этот жест уже видел ночью. — Не голова его. Он сам. Говорить. Мы умеем то, чего не умеете вы, вы умеете то, чего не умеем мы. Обмен. Наши караваны придут сюда каждый сезон, и мы дадим то, чего у вас нет.

— Вот оно что… — Герда наконец разобрала, чего он боится. Не за народ, точнее не только за него. Страх у него маленький и конкретный, размером с ребенка, который живет далеко отсюда, на краю пустыни, где сейчас тепло. Дочь ли, внук ли, Герда не знает и знать не хочет, но от чужого этого страха у нее самой защемило под ложечкой и она невольно положила руку на плечо мужа, передавая ему часть своих волнений.

— За мастера я не решаю, — староста качнул головой. — Вы это ему всё скажете сами. Изложите, что у вас за беда, а помогать вам или нет, он решит без меня. Встречу я устрою. Больше ничего обещать не могу.

Герда постояла еще немного, затем сняла с печи котелок, налила погорячее, обошла стол и поставила кружку перед старшим, молча, только пододвинула на палец ближе. Двое по-прежнему стоят с руками в рукавах, этим и печка не поможет.

Старший опустил взгляд на кружку, потом поднял на нее, и это был первый раз, когда он смотрел на Герду, а не сквозь. Каменное лицо слегка оттаяло, со стороны и не заметишь. А в глазах у него медленно проступала догадка. Всю ярмарку они гадали, кто же на них смотрит, широкий даже головой вертел и затылком водил, а ответ, выходит, всё утро хлопотал по дому. Ладонь его сползла со стола и легла на кружку. Пить не стал, просто грел руку, и дальше Герда его не трогала, лезть глубже невежливо.

— Только сейчас мастера в деревне нет, — муж развел руками. — И раньше чем недели через три не вернется. Ушел в лес.

Куда и зачем, он не уточнил, а южане не спросили. На «лес» у всех троих отозвалось одинаково, и Герда впервые за утро прочитала в них чистый ужас без примесей. Чужие здесь, а что надвигается с той стороны, знают не хуже нее. И выяснять, для чего человек по своей воле идет туда, боятся.

— Мы подождем, — прорычал старший и снял ладонь с кружки. — Ждать мы умеем.

— Сарай, который вы снимаете, — заметил Корш, не отрываясь от дощечки, — обходится в пять медяков за ночь. За три недели набежит дороже, чем он стоит вместе с хозяином. Это для ясности.

— Заплатим.

Ушли они так же, как пришли, без лишних слов и поклонов, только дверь за собой прикрыли аккуратно, обычаи у них перенимают быстро. Кружка на дальнем краю стола оказалась пустой, когда успел, она не заметила.

Герда собрала посуду, а мысли ее утекли следом за южанами, в сарай за пять медяков, где трое молчунов будут теперь сидеть и ждать мальчишку, у которого от их беды, может, и отыщется лекарство, у него на всё находится. А он уходит всё дальше туда, откуда тянет тем, от чего сами они бежали бы не оглядываясь. И хорошо бы вернулся раньше, чем гости научатся стучать.

Глава 3

Разбудили меня корень под боком и сопение Тележки в ухо. Давил он, по ощущениям, куда крепче, чем вечером, не иначе как подрос, а свинья перебралась ко мне под утро, у Больда ей видимо стало слишком жарко. Место у теплого бока здоровяка она застолбила еще с вечера, устроилась лучше всех нас вместе взятых. И ведь не понимает, что если бы Больд ворочался во сне, утром можно было и не проснуться.

Стоянка, где по заверениям Вельта спать одно удовольствие, при утреннем свете смотрелась куда скромнее. Сухо, тут не поспоришь, пригорок, редкие сосны, толстый слой хвои, но под хвоей прятались корни, а поверх щедро рассыпаны шишки. За ночь стоянка еще и выстыла, костер дотлел, и поднимались мы мятые и скрипучие, все, кроме Больда и свиньи, эти двое выспались образцово.

— Летом, говорил же, — буркнул Кейн, растирая поясницу.

— Нормальная стоянка. Сухо, — Вельт даже не пошевелился.

— У меня под боком всю ночь что-то каталось. Три шишки насчитал. Утром глянул — четыре.

Вельт молча поднялся и ушел раздувать угли.

Дальше все завертелось своим чередом. Я подразмялся у лежанки и разогнал кровь, Больд свернул постели, Тележка сама вкатилась в упряжь и выжидающе уставилась на прицеп с грибами. Кейн засыпал в котел сушеного мяса с крупой и завис над варевом мрачнее вчерашнего. Вздыхал он так, что пламя пригибалось, и на третьем вздохе даже Больд отложил лямки корзины.

— Кейн, ты чего?

— Пирожки я дома налепил, — глухо отозвался тот. — Полную доску. Испечь не успел, так на столе и остались. Высохнут же к хренам, и всё, несъедобные.

— Передал бы Вивии, она бы испекла, — невинно заметил Вельт, и Кейн вспыхнул так, что можно было котел не разогревать.

— Вельт! — предупреждающе начал он, справился с собой и загремел половником. — Ложки доставайте.

Тему замяли, но взгляд, которым наградили Вельта, обещал продолжение.