— Да хрен вам! — гаркнул я и метнул его прямо в строй. — Хрен вам, говорю!

— Ложись!!! — заорал Кейн, и все вжались в разлом, а Больд накрыл собой корзину.

Высовывались мы после долгой и позорной тишины по одному, отряхиваясь от налипшего снега, а посреди орды ни воронки, ни раскиданных туш, горшок ушел в сугроб по горлышко, и торчит там теперь одна аккуратная лунка. Снег погасил удар, о камни бы рвануло, а пухляк сожрал всё. Больд поднялся последним, первым делом проверил корзину и только потом оглядел лес.

А пастух на осыпи чуть наклонил голову набок, первое его движение за все время, и теперь, надо думать, пытается понять, что за дебилы ему достались, твари тянут, люди кидаются посудой, свинья жует.

— Это... пристрелочный, — пояснил я в пространство, а то стало как-то стыдно перед древним окорочком.

Вельт снял лук со спины, и задачка перед ним встала гадкая. Цель закопана с головой, снаружи одна лунка, прицел приходится брать по памяти, пальцы на морозе колодой, а Основы нет даже на глаза. Весь поход он бил влет на одном заряде, а теперь тетиву тянет обычный продрогший человек. Первая стрела ушла точно в лунку и беззвучно утонула в снегу.

— Ниже на палец, — не удержался Кейн, и Вельт глянул на него так, что я предпочел бы встретиться взглядом вон с тем дохляком.

Вторая стукнула вскользь по глазури и даже искры не высекла. Я мысленно достал заброшенную табличку и записал Вельту минус два.

— Еще слово, и третья твоя, — процедил Вельт и потянул из колчана следующую.

***

Староста стоял над северными воротами и смотрел в поле, туда, где за столбом силы чернела опушка. Караульные этот пролет обходили по дальней лестнице, хотя никто им этого не приказывал, просто после заката он теперь всегда тут, и соваться к нему в такой час желающих не находится.

Герда поднялась наверх, окликать смысла нет, он даже не оглянулся, ее походку он узнает из сотни. Она встала рядом, накрыла его плечо ладонью, и под рукой тут же открылось всё, что муж с самого утра закапывал в хлопоты и распоряжения.

Сверху лежит обычная дневная накипь, наряды на ров да доклады со складов, этим он и забивал себе голову до сумерек. А сразу под ней ворочается то, что он весь день отодвигал, ноющее или даже зудящее беспокойство пополам с бесконечным «а что, если».

Слишком многое подвешено на новую затею мальчишки, на горшки, которые тот уехал варить к самой Пустоте, а другого оружия такой мощи у деревни нет и взять неоткуда. Голыми руками эту мертвечину не удержит никто, хоть целую армию нагони, хоть лорда самого сюда посади.

Тот, положим, старым сказаниям верит накрепко, умчался за своим огнем и был таков, только мужу подобная роскошь не по карману, за его спиной люди, и считает он вещи попроще, хватит ли телег и примет ли город такую ораву посреди зимы. Дальше лезет и вовсе невеселое, не разумнее ли сняться всей деревней с места и перезимовать на юге, за чужими стенами, а по весне вернуться к тому, что уцелеет.

А в самом низу, под всеми прикидками, лежит еще одно, и туда он сам предпочитает не заглядывать. Болит у него не за стены и не за запасы, а за тех, кто сейчас где-то там, где лес по ночам потрескивает от мороза, за мальчишку с охотниками, да и за свинью в придачу. Трогать это Герда не стала, у всякого человека должен оставаться угол, в который не пускают даже жен.

Деревня под ними досматривает первые сны, над крышами стоят прямые дымки. Волосяны на шестах уже накрыты ведерками с влажным мхом и почти не светят, кузня нынче затихла раньше обычного, а ведь Дагна последние вечера колотит по железу дотемна, тоска по Больду выходит у нее через молот. В поле за воротами ведет свою единственную ноту столб силы, от него сбегает к деревне бледная ниточка огоньков, магистраль в канаве, в темноте ее видно лучше всего. Под этот звук здесь давно научились засыпать, пока он тянется, хозяйство живо.

— Всё хорошо, не переживай, — проговорила она тихо. — Справится. Он в себе уверен. А я уверена и в нем, и в ребятах...

Как раз в этот момент север вспыхнул ей прямо в лицо. Низко над горизонтом изнутри засветились облака, широко, на полнеба, секунды через две всё погасло, и звука после не пришло никакого. На стене не дышал уже никто, караульный с крайней башни успел выкрикнуть полслова и подавился остатком, а у Герды недосказанное так и застряло на языке.

Дальний мятый гром дополз только спустя десятки вдохов, летом такой принимают за чужую грозу и от покоса не разгибаются. Зато следом очнулся столб силы, басовито загудел, а такого за ним не водилось никогда, огоньки в канаве зачастили и побежали рябью к самым воротам, аж зубы заныли, а внизу уже застучали двери, и кто-то выскочил на улицу в чем спал.