Сердце продолжает колотиться, как барабан, пока Райган патрулирует небо глубокими, широкими дугами, отбрасывая могучую тень на деревню, которая уже не спит… Тропинки забиты людьми по щиколотку в снегу. Натянув плащи на плечи, они смотрят вверх на суматоху осоловелыми от сна глазами, многие глядят на меня, тычут пальцем, переговариваются.

Или, может, они тычут на сломанный мост?

Я поднимаюсь, отряхивая снег и обломки с плаща, и осматриваю тот самый мост, на котором стояла до атаки Лири. Теперь он — лишь зазубренные куски, разбросанные по реке, большей частью утонувшие в ее бурлящем могуществе. Словно она приготовила свое самое разрушительное пламя и бросила его целенаправленно.

В меня.

Неприятная тяжесть сжимает грудь, заставляя чувствовать себя нервной.

Беспокойной.

Может, я и завоевала доверие Лири в Ботайме — достаточно, чтобы она была рада мне, когда была наиболее уязвима, — но, похоже, теперь она предпочла бы стереть меня с лица земли. А это значит, что я абсолютно, на сто процентов, облажалась.

Постоянная снежная круговерть забивает воздух, пока я тороплюсь по крутой...

Постоянная снежная круговерть забивает воздух, пока я тороплюсь по крутой горной тропе мимо бесчисленных нор, похожих на раззявленные глотки в небытие — большинство из них оглашается гулким эхом спящего Молтенмау. Я чувствую их взгляды каждый раз, когда вылетаю на очередной уступ, бросаясь к следующему пролету лестницы, зигзагами уходящей вверх по скале.

Возможно, учитывая едкую вонь мертвечины, доносящуюся из нор, мне стоило бы беспокоиться о том, что какой-нибудь молодой дракон порвет меня в клочья… тем более что большинство из них недавно оперились, еще учатся добывать пропитание и только открывают для себя охотничий азарт. Но Молтенмау обычно не покидают свои гнезда или норы во время Сна.

И слава создателям.

Я схожу с лестницы на широкую полку, куда Райган загнал Лири. Тут же отскакиваю назад, вжимаясь в покрытую мхом скалу: трое широкоплечих наездников, загонявших ее через равнины, вываливаются из входа в нору, преследуемые языками лазурного пламени, лижущими их пятки.

Мужчина пониже выругивается — он прижимает руку к груди, кожаная куртка порвана, обнажая кровавый разрез у локтя. Словно зацепило когтем.

— Пиздец, — цедит сквозь зубы самый высокий из троицы, отбрасывая со лба небрежные каштановые пряди и бросая взгляд на раненого товарища. — Если она хочет, чтобы седло слетело, пусть сама его, мать вашу, сгрызет.

Остальные что-то бурчат в ответ и тянутся к своим седельным сумкам, сложенным вместе и припорошенным свежим снегом. Я замечаю одинаковые синие бусины стихий, вплетенные в их бороды, землистый цвет лиц и то, как они напряженно сжимают челюсти. Словно их ломит от боли. Верный признак того, что им пришлось долго и тяжело сражаться, чтобы доставить Лири сюда целой и невредимой.

Поступок, достойный уважения.

Они направляются к тропе, их темные плащи развеваются на ветру.

Я выхожу вперед, когда они начинают заворачивать за угол, намереваясь тихо прошмыгнуть мимо, но высокий тип выставляет руку, широко расставляя ноги.

Перегораживает мне путь, как гребаное дерево.

Ему требуется мгновение, чтобы заметить мой клинок из драконьей чешуи, упертый ему в живот, но, заметив, он хмурится — густые брови бросают тень на плоские карие глаза.

— Ты собралась в нору к этой Мунплюм? — ворчит он, стоя твердо, несмотря на явную усталость и тот факт, что от него разит так, будто он не мылся несколько циклов Авроры.

Я киваю.

— Разве не ты была той, на кого она бросилась, как только мы протащили ее сквозь облака?

— Во плоти и крови, — бормочу я, одаривая его безрадостной улыбкой, пока желудок издает голодный, до крайности неловкий рык.

Не вовремя.

— Ну, учитывая, что она атаковала тебя с большей яростью, чем все, на что она охотилась по пути сюда… — он делает паузу, вскидывая брови, — если ты и попадешь в нору, то вряд ли выйдешь оттуда живой.

Так себе мотивационная речь, если честно.

— Этот дракон больше дикий, чем прирученный, — продолжает он. — Мы пытались снять седло, чтобы она не таскала его на себе, когда (в чем я не сомневаюсь) она рванет в Незерин, но она и слышать об этом не хочет. Ригг чуть не лишился руки. А ты лишишься жизни.

Он проходит мимо, не сказав больше ни слова, двое других следуют за ним — рука Ригга истекает кровью прямо на снег. Они не успевают даже отойти на расстояние, чтобы я их не слышала, как начинают ворчать о том, что некоторые люди слишком тупые, чтобы жить.

Жестоко, конечно, но в нынешних обстоятельствах — не совсем несправедливо.

Я прячу клинок и набиваю рот снегом. Пользы никакой, зато желудок перестает урчать так громко, что может разбудить спящего дракона. Или, в моем случае, напугать ту, у которой идеальный слух и внезапно проснувшийся аппетит к тому, чтобы испепелить меня до смерти.