Взгляд скользит к синему осколку стекла, пока очередной шнурок поддается, и шелестящий звук высвобождает что-то внутри меня. Чувство дежавю, от которого мне становится… не по себе.

Неправильно.

Внезапно я не могу отвести взгляд от этого синего осколка. От кружащего за окном снега, уверенная, что я распростерта вовсе не под тем самцом, которому доверяю и которого уважаю всем своим искалеченным сердцем. А где-то в холодном и темном месте, с черными стенами и жемчужным небом прямо за стеклом.

Где-то… знакомом.

Еще один рывок, и я…

Я…

Я считаю снежинки, падающие на балюстраду снаружи, отвлекаясь от мужчины, расшнуровывающего мои парадные сапоги. Хотя этого недостаточно, чтобы стереть ощущение его насмешливого взгляда на моей коже, и я впиваюсь зубами в язык с каждым ослабленным узлом.

Я хочу, чтобы это были его руки, ослабляющие шнуровку.

Каана.

Но так должно быть. Я должна быть маленькой. Тихой.

Держать свой разум… пустым.

Мои руки сжимаются в кулаки в мехах ложа. Все, что я могу — не давать себе сдирать кожу с костей. Не выбить дыру в груди, чтобы раздавить собственное ноющее сердце.

Это неправильно.

Неправильно.

НЕПРАВИЛЬНО…

Лезвие холодит горло — уверенно. Наготове.

Одно неверное движение, и я труп. В этом я не сомневаюсь.

Сидя на пятках среди мехов, я держу руки по бокам, вглядываясь в расширенные зрачки Рейв, но не вижу ни капли узнавания. Второй раз за два дея она бросается на меня с клинком. Только теперь все иначе.

Ее оборонительная поза… пропасть между нами… это пустое смирение, что застыло в ее глазах прямо перед тем, как она рванула ногу, выхватила нож из сапога и рванулась вперед с рыком на губах…

Она принимает меня за кого-то другого.

— Лунный свет. Это я.

Ее взгляд дрогнул.

Я медленно поднимаю руку и накрываю ее ладонь. Рейв вздрагивает, сканируя мои черты, словно судорожные мазки кисти.

— Это Каан.

Жесткость тает на ее лице. Она делает резкий, судорожный вдох, расширившимися глазами уставившись на лезвие, до сих пор сжатое в кулаке.

Краска отливает от ее щек.

Она отпрянула, швырнув оружие, будто оно из огня. Клинок зазвенел по полу, позабытый, пока она смотрит на меня — не мигая. Не дыша.

Я тянусь к ней…

Она вскакивает и устремляется в ванную, исчезая в ее глубине… оставляя дверь настежь.

Приглашение я принимаю.

Скрипит кран, шум льющейся воды заполняет комнату, пока я сползаю с лежака и направляюсь к ванной, нарочито громко ступая — не хочу пугать ее так, чтобы это закончилось моим безвременным убийством.

Я прислоняюсь плечом к косяку, скрестив руки на груди, и вижу ее согнувшейся над каменной чашей, руки упираются в края. Растрепанные волосы закрывают лицо, не давая даже мельком увидеть ее черты.

Тишина густеет. Я был бы рад переждать ее, пока она не будет готова говорить, если бы не одно «но»: она царапает и без того израненную кожу по бокам ногтей.

— Рейв…

— Когда мы были в Домме, ты сказал, что Эллюин связана с… другим. Верно?

Сердце замирает — будто слова развернулись и ударили меня в грудь.

Она вспомнила Тирота? Это тот самый момент, когда она посмотрит мне в глаза и повторит те же слова, что когда-то нацарапала на жаворонке? Слова, которые я и так ношу в сердце: я никогда не буду достаточно хорош для нее. Достаточно силен.

Достаточно.

— Верно.

Она молчит так долго, словно я лежу на дыбе, и мои конечности тянут до предела, а пульс колотит так сильно и быстро, что голова идет кругом.

— Лунный свет, поговори со мной. Пожалуйста.

Она убирает волосы за уши, зачерпывает воду и плещет себе в лицо. Капли все еще стекают по носу, когда она немного выпрямляется, встречаясь со мной взглядом в украшенном зеркале над туалетным столиком, словно черпая в нем силы. То, что я едва могу оценить, будучи опустошенным ее ледяными очами.

В этих глазах — целая бездна мучений.

— Она все еще любила тебя, Каан. — Голос срывается на конце. Будто цепляется за крючок, который одновременно проходит сквозь мою грудь, прокалывает сердце и вырывает его из грудной клетки. — Ты должен знать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы, — она любила тебя всем сердцем.

Слова все еще эхом отдаются в ушах, пока я смотрю в пол и закрываю глаза, уверенный: ничто прежде не распарывало меня так чисто.

Ничто не обескровливало так чертовски сильно.

Я даю себе миг, чтобы успокоить бешеный ритм сердца и обрести вид, достойный ее признания. Только когда чувствую, что земля больше не уходит из-под ног, я прочищаю горло и снова встречаюсь с ее отражением.

— Ты… помнишь?

Между бровей ложится едва заметная складка, прежде чем она опускает взгляд на воду, кружащуюся в чаше.

— Не особо. Момент был мимолетным. Скорее чувство, чем что-то еще.