Пушистая лапка мискунна ложится ему на плечо, осторожно сжимая ткань.

Я хмурюсь.

— Лумо?

Она выглядывает из-за плеча, огромные бледно-розовые глаза на маленьком личике.

— Я тут. — Она карабкается выше, пока не усаживается на плече у Пирока, кутаясь в цветастую накидку, и протягивает ко мне руки.

Хмурясь, подхватываю ее на руки и тут же прижимаю к груди.

Она сворачивается клубком, поджимая длинные конечности и утыкаясь носом в мою рубашку.

Глажу светлую шерстку на ее лице, переводя взгляд на Пирока.

— Она что-то видела?

— Ага. — Он чешет затылок. — Тут, э-э… Грядет падение лун.

Весь воздух покидает мои легкие.

— Плохое, — шепчет Лумо, спрятав лицо в складках моей рубашки. Голос ее едва слышен за моим бешеным пульсом. — Лумо боится.

Сердце сжимается, руки крепче обхватывают ее, стремясь защитить.

Далеко не в первый раз я жалею, что ее видения начались так рано, когда она еще не оправилась от смерти своей матери. Видеть подобное тяжело для любого, не говоря уже о таком крошечном щенке.

— Знаешь, куда они упадут, Лумо?

— Не одна луна. — Она прижимается теснее, словно ищет утешения. — Много лун.

Создатели…

Бросаю взгляд на Пирока, который все еще чешет затылок; вид у него такой зеленый, будто он вот-вот согнется и его вывернет наизнанку. Между нами происходит безмолвный диалог.

— Сколько, Лумо? — Я обхватываю ладонью ее щеку и потираю за ушком, надеясь приободрить. — Ты видела, сколько их упадет?

Она выглядывает.

Глаза наливаются слезами, она обвивает голову пушистым хвостом, прижимая мою ладонь к щеке.

— Слишком много.

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей...

Свернувшись калачиком на соломенном тюфяке, смотрю через грязный пол своей тесной, давящей камеры на прутья, едва различимые в тусклом свете фонаря. Наблюдаю, как лужица плесени подвергается атаке — медленные капли... капли... капли, срывающиеся со сталактита, снова и снова прокручиваю в голове встречу с Королем Сборщиков.

Что я натворила?

Надо было послать его к чертям, а не мчаться прятать призыв к оружию среди завитков собственной подписи. Если жаворонок попадет туда, куда я думаю, я подставила того, кого люблю. И ради чего?

Ради себя?

Я погрязаю в собственной ошибке, задавленная немыслимым весом горы, осознавая, кто я такая.

Приманка.

Жирная добыча, нашедшая убежище в ловушке. Другого ответа быть не может.

Может, жаворонок не долетит до Каана? Может, он попадет к Па, и моего дядю не втянут в это?

Эта мысль приносит мало облегчения. Определенно недостаточно, чтобы поднять меня с пола и возродить желание выбраться из этого ужасного места.

Сражаться.

Но тишина еще никогда не была такой оглушительной.

Стены — такими близкими.

Кандалы — такими тугими.

Может, мискунн Па уже выяснил, где я. Может, армия идет за мной, готовая вырвать меня из заточения и утащить обратно в Иссорию.

В клетку побольше и покрасивее, где я смогу задохнуться.

Я стону и кошусь на ржавую миску с похлебкой у решетки — последняя трапеза, которую мне подали. Субпродукты и черствый хлеб, украшенные жирными личинками.

Может, я заболею и умру раньше, чем кто-нибудь доберется сюда?

Я зажмуриваюсь, прокручивая этот сценарий. Представляю себя мертвой в этой камере, диадему, трескающуюся и соскакивающую, словно клещ, жаждущий нового хозяина, достаточно сильного, чтобы удержать Эфирный камень.

Только вот такого нет.

Без хозяина, питающего алчные руны, Калис освободится. Станет целым, да, но, увидев меня мертвой в этой камере, он придет в ярость. В глубине души я знаю: он разорвет каждого, кто…

Слабый звук порхающих крыльев, прежде чем что-то опускается мне на ладонь.

Я открываю глаза.

«Ней »

Я хмурюсь так сильно, что кожа вокруг диадемы натягивается, и изучаю три написанные буквы на брюшке маленького жаворонка — безупречно соединенные. Почерк гладкий и изящный.

Идеальный.

Как и должно быть, учитывая, что мне били тростью по костяшкам каждый раз, когда перо хоть немного отклонялось от линии. Королевский титул ничего не значит, если твой Па считает, что с тобой можно обращаться как с монетой, которую никогда не начищают до блеска.

Глядя на эти буквы, трудно игнорировать тяжелый ком в груди. Что-то, похожее на осознание того, что она снова умирает. Что она истекла кровью, рожая меня. Что я никогда не узнаю, чем она пахла. Каким был ее голос.

Как он понижался и повышался, когда она говорила, что любит меня.

Может, я впала в болезненное безумие и просто воображаю присутствие жаворонка?

Я цепляюсь за эту мысль, как кровожадный паразит, пожирая ее, зажмуриваюсь так сильно, что глаза болят. Решив, что жаворонок, которому я шептала для Маэрин много фаз назад, сейчас не лежит кверху брюхом у меня в руке.

Открываю глаза —

«Ней »

Черт.