Я бросаю взгляд на кружку в его руке, а затем перевожу взгляд на большие коричневые сапоги Пахпи. На них смотреть легче, чем на его сердитое лицо.

— У тебя слишком мягкое сердце, Каан. Прямо как у твоей матушки. И как эта кружка.

Он сжимает кулак.

ХРУСТЬ.

Осколки керамики осыпаются на землю, как раздробленные кусочки моего сердца.

Я глотаю рыдание, но оно обжигает горло. Словно я проглотил солнце.

— Знаю, ты считаешь, что я суров с тобой — твой дед был суров со мной тоже, — но ты забываешь, что ты сын короля, рожденный с изъянами, которые могут запятнать наследие Вейгоров.

Слова вылетают, как драконий рык — тяжелые и ранящие.

Пахпи приседает; его красная кожаная куртка для верховой езды натягивается на широких плечах, когда он указывает на осколки. — Время, которое ты потратил на лепку этого подарка, следовало потратить на борьбу с заиканием. На то, чтобы стать тем, кто достоин короны, которую носитВейгорс тех самых фаз, когда наш предок впервые оседлал Саберсайта.

Я разглядываю корону у него на голове. Все эти острые зубья, вонзающиеся в небо.

Как сказать ему, что я не хочу быть ее достойным? Что я просто хочу быть достоин объятий или улыбки.

Его улыбки.

Лицо его смягчается. Но потом он замечает две бусины, которые Махми вплетала мне в волосы с тех пор, как я впервые услышал песни Игноса

и Булдера… хотя я не слышал Клода иРейн, как надеялся Пахпи.

Его верхняя губа дергается. — Покажи мне то, чем я смогу гордиться, или тебе лучше стать слугой.

Он толкает меня.

Хотя я был готов, это не мешает животу сжаться так сильно, что меня чуть не выворачивает, когда я лечу назад, в темноту.

Я врезаюсь в землю так сильно, что дыхание перехватывает. В ушах звенит, голова становится легкой. Я делаю судорожный вдох, чувствуя новую боль в груди — словно внутри что-то сломалось и теперь впивается в важные органы.

Я смотрю вверх, на свет — круглый и бледный, словно луна Мунплюм…

Пахпи склоняется над краем. Напрягая мышцы шеи, он произносит фразу, которую я никогда не мог произнести правильно, сколько бы раз он ни бросал меня в эту яму.

Булдер содрогается вокруг меня, а затем с лязгом смыкается, запирая в темноте — такой горячей и плотной, что перехватывает дыхание. Но я успеваю выкрикнуть команду, заикаясь. Это лишь заставляет Булдера разлететься на куски, которые обрушиваются мне на голову, едва не раздавив. Я пытаюсь снова, но земля и обломки камня засыпают меня так плотно, что я едва могу пошевелиться.

Страх в груди берет верх.

Я кричу, плачу, царапаю когтями неровную тьму. Молю Булдера услышать мои сбивчивые слова. Но это не помогает. Как и всегда.

Потому что мои слова не работают как надо.

Потому что я не «три-бусина», как Пахпи.

Потому что я слаб, мягкосердечен, бесполезен…

Борг прекращает пить, ослабляя хватку. Словно подсек рыбу за брюхо, а затем выпустил обратно в Лофф, несмотря на то, что внутренности висят наружу.

Я хватаю ртом воздух, широко открыв глаза, пока воспоминание скользит вниз и сворачивается кольцами внутри, судорожно оглядываясь. Уверяю себя, что не заперт под землей, пытаясь вырваться на воображаемом заикании. Что я в своем номере, где в безопасности и один, если не считать моего прожорливого духа.

Борг отлетает назад с протяжным стоном.

— Бедный милый мальчик, — цедит он, оседая туманной подушкой сытого восторга. — Это было та-а-ак вку-у-усно.

Дрожащими руками наливаю себе еще полстакана, опрокидываю в себя и с грохотом ставлю на стол.

— Рад, что тебе хватило, — рычу я, подаваясь вперед и массируя глаза. — Роан?

— Мои братья, обитающие в темнице Ботайма, поговорили с ним.

Позвоночник вытягивается в струну.

— Что значит «чертова темница»?

— Не убивай гонца, — гудит он, гораздо медленнее, чем мне хотелось бы. — Роан сожалеет, что вынужден сообщить: он — и это прямая цитата — «облажался и предстанет перед Советом трех по обвинению в краже Книги Пустоты».

Сердце падает так стремительно, что голова идет кругом.

— Когда?

— Через три Дея, — тянет Борг, зевая. Он уменьшается до тонкой нити тумана и без лишних слов втягивается во флакон. Оставляя меня наедине с тишиной.

Я смотрю в пустоту, мысли мечутся, но от запаха надвигающейся войны никуда не деться.

— Черт, — бормочу я, закупориваю флакон, встаю и прячу его в карман. Направляю ноги к двери, рывком открываю ее и сталкиваюсь лицом к лицу с Пироком — рыжие волосы всклокочены, кулак занесен, будто он собирался постучать. Выглядит так, будто скатился с лежака и приковылял прямо сюда.

Встречаюсь с ним взглядом, готовясь выложить новость о том, что его младший брат ждет суда в Ботайме, но замечаю его бледность. И еще эту необычную панику в широко распахнутых зеленых глазах.

Внутри все обрывается.

— Что случилось?