Так же, как и я подвела её, не слушая Каана. Не позволив ему рассказать мне те «важные истины», которых я так отчаянно пыталась избежать.

Прячась от своего прошлого —

— В следующей записи Эллюин оставляет записку в спальне своего возлюбленного, где говорит ему, что Тирот — более одарённый Отец. Что он лучше подходит для того, чтобы зачать с ней сильное потомство, — Аркин усмехается, бросая взгляд на Каана. — Тут не поспоришь.

Я чувствую, как холодный поток моей Иной шевелится.

Поднимается.

Прислушивается.

— Кизари у меня в старой камере Рейв, — продолжает он, поднимая руку и сжимая пальцы в кулак, — и она сломалась под моим кулаком, словно сухая ветка — без сомнения, потому что твоя слабая кровь разбавляет кровь моего Огненного Жаворонка. Прямо сейчас я не удивился бы, если бы она испускала свои последние вздохи.

Глухой рёв Каана сотрясает воздух. Скрежеща зубами, точно запертый в клетке зверь, он бьётся о цепи, и всё больше крови медленными, стекающими струями расписывает его кожу.

Я не рвусь. Не произношу ни единого слова.

Вместо этого я погружаюсь в гробовую тишину — точно река, которая только что пробила путь в Тень и застыла. Тихая свирепость вливается в мои вены… а может, она всегда была там. Ждала.

Знала.

Моя суть перестраивается вокруг неё, заостряется. Выковывает из меня нечто такое, что должно было бы испугать меня, учитывая порывы, бьющиеся сейчас о струны моего сердца и натягивающие их настолько туго, чтобы удержать этот колотящийся орган.

Но я не испугана. Всё, что я чувствую, — это хладнокровная ярость.

— Затем Эллюин отправляется в Аритию, обречённая сгинуть на своём родовом ложе спустя мгновения после того, как вытолкает Кизари из своего чрева, выплёвывая слова о своей бессмертной любви к тебе, — Аркин поднимает взгляд от страницы прямо на Каана, всё ещё сражающегося до крови с цепями, сжатыми настолько туго, что они оставляют глубокие борозды на его плоти, отчего его вены вот-вот готовы лопнуть. — Не волнуйся, брат. От меня она тоже пыталась сбежать. — Он цокает языком. — Я усматриваю здесь закономерность.

Хотя эти слова бьют, они притупляются. Они бессильны перед листами брони, смыкающимися над моим сердцем; моя собственная боль становится крошечной, молчаливой вещью на фоне мук Каана и знания о том, что наша дочь страдает в моей камере. Возможно, переживает свои последние мгновения без нас рядом, готовых крепко обнять её.

Утешить её.

— Последняя запись — и она отличная, — Аркин поднимает книгу, машет ей, а затем опускает взгляд, чтобы прочитать прямо со страницы: — «Я слышала от одного из его верных помощников, что в этот восход на драконе прибыла Кровавая Лента. Если она здесь для того, чтобы проверить кровь моего детёныша после моих родов, отцовская линия не потянется в сторону Тирота. Она потянется на север — к Каану».

Ещё один глухой рёв.

Ещё один скрежет, когда кресло Каана содрогается и скребёт по полу.

— Любопытно, — задумчиво произносит Аркин. — Наводит на мысль, что Тирот не так слеп, как вы оба думали. А теперь заткнись на этот последний кусочек. Он хорош. — Ещё одно драматичное прокашливание, прежде чем он продолжает: — «Я хочу свернуться калачиком подле Слаты — быть с ней, пока у меня идут схватки, — но я едва могу двигаться сама. Я почти прикована к этому ложу, где умерли Мах и Пах. Где я делала вид, будто зачинаю детёныша, который уже был посеян внутри меня…»

Звуки, издаваемые Кааном, становятся настолько оглушительными, что почти заглушают голос Аркина.

Аркин вздыхает, наклоняя голову набок, и смотрит на Каана глазами, зажжёнными огнём тысячи языков пламени.

— Ну почему ты обязан всё испортить?

За вопросом следует шипение голодных слов, выхватывающее струю пламени из джунглей подсвечников и привязывающее её к руке Аркина. А затем он начинает хлыст-хлыст-хлестать руки, грудь и плечи Каана; движения его становятся всё более свирепыми, удары наносятся с диким азартом.

Красивая кожа Каана сдирается после каждого кровожадного удара, наполняя пещеру запахом палёной плоти, а его рёв превращается в изувеченный крик — что-то в его глазах и искажении лица заставляет меня представить его куда более молодым. Ребёнком, которого рвут на части языки пламени Паха, у которого не было любви. Только боль.

Звук, который издаю я, принадлежит скорее зверю, чем фейри. Всемогущий вопль, вырванный из самой глубины моего болящего сердца, сливается с отблесками чего-то, напоминающего пламя древнего, ледяного зверя.

Аркин замирает, тяжело дыша, и смотрит на меня из-под капюшона; его зрачки настолько расширены, что вся краснота почти исчезла из его глаз.

— Ты никогда не издавала таких звуков ради меня.

— Ты прекратишь, — рычу я — зазубренный срез голоса звучит непривычно для моих ушей.

Он усмехается. Заносит руку назад—

— ТЫ. ПРЕКРАТИШЬ.

Вокруг нас гора содрогается. Даже плеть пламени в руке Аркина, кажется, извивается, когда он замирает, наблюдая за мной с кипящей интенсивностью.