Я следую за ним на расстоянии. Тихо плыву вниз, в самые глубокие, самые тёмные свои глубины — мимо рассекающей воду серебристой сущности, к которой я не смею повернуться, — и извлекаю морозное воспоминание, чтобы укрыться в нём. Воспоминание о крошечной снежной хижине, которую я выкопала для себя и Фэллон вскоре после того, как мы вырвались из этого места.

Вот только Фэллон там нет.

Там только я, одна, с ранами от моего побега с боем. Только я, свернувшаяся на боку и пытающаяся обнять себя, чтобы заснуть, мурлыкая свою успокаивающую мелодию снова и снова. И хотя я представляю, будто говорю с кем-то, кого обещала спасти — освободить, — я просто говорю сама с собой, давая обещание, что буду жить.

Потому что именно этого хотела бы Фэллон. О чём она попросила бы меня в этот миг, здесь, в этой снежной хижине, которую я построила достаточно большой для нас двоих… будь она на самом деле здесь. Если бы я не была вынуждена оставить её мёртвой и одинокой под фреской с нарисованными пальцами лунами, укутанной в плащ стражника, которого я забила ради железного ключа, использованного для побега.

Именно этого она бы хотела, если бы не умерла в одиночестве в той камере, пока я избивала себя до крови в бойцовой яме ради корыстных целей Аркина.

Но я больше не могу прятаться от своего прошлого; запихивать боль подальше и притворяться, будто всё закончилось иначе. Будто я оставила после себя пустую камеру и Фэллон успела увидеть одну из лун, которые она так любила, в последний раз перед смертью.

Не успела.

Я распутываю воспоминание с камня, вокруг которого я его связала, примотав так туго, что оно осталось бы навеки утопленным, не спустись я на глубину, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Я отпускаю его, позволяя ему заменить то, более мягкое, что я выстроила для себя сама. Чувствую, как боль вонзается глубоко.

Утрата.

Затем я плыву к месту, где в последний раз видела камень, похожий на кусок угля, зная, что это такое. Что он содержит в себе, стоит мне лишь дать ему пищу для насыщения. Нечто такое, от чего, как я верю, меня защищала моя Иная, выжидая, пока я стану готова встретиться с Создателем, который провёл столько времени, причиняя мне боль по указке Аркина. Нечто такое, без чего я могла бы прожить всю жизнь.

Вот только Каан обожжён и избит, прикован к креслу и стал добычей для своего жаждущего крови брата.

Вот только наша дочь лежит полумёртвая в той самой камере, которая забрала мою Фэллон.

Они — мои, я — их, и они снова увидят небо. Или, да услышат меня Создатели, мир расколется под моими пальцами.

Аркин проходит в свой покои, стены которых заслонены почти падающими...

Аркин проходит в свой покои, стены которых заслонены почти падающими кучами сокровищ, накопленных им за многие фазы. В основном это вещи, мимо которых другие жители даже не моргнули бы, наткнись они на них. Но Аркин лучше многих знает, что некоторые из самых драгоценных сокровищ мира — это зачастую то, что было потеряно или выброшено.

Забыто.

Он прячет в карман добытый медный вельд и останавливается перед приземистой клеткой, приседая, чтобы щелкнуть по металлическому пруту. Боггит, свернувшийся в глубине, вздрагивает, забиваясь ещё глубже и поворачивая голову с широкими серебряными глазами.

Несмотря на прутья, защищающие его от жаждущего крови самца, он дрожит.

Аркин тихо ухмыляется.

Он потирает руки. Ладони всё еще покалывает от удовлетворения после того, как он впервые за многие фазы облачил свою Огненную Жаворонку в броню. Он проходит через дверной проём в свой загромождённый кабинет, освещённый бушующим очагом. И замирает, видя Сериму, восседающую на бледном деревянном табурете перед его столом — спина прямая, как стрела, волосы уложены, пальто облегает тело, точно гладко выбритая шкура.

Заслышав его шаги, Серим встаёт, кружится и склоняется в низком реверансе:

— Феникс.

В течение долгого мгновения Аркин разглядывает пространство, отмечая, что пыли в воздухе стало меньше. Что на его столе прибрано, а одна из найденных им ваз теперь отполирована и демонстрирует фиолетовый букет сушёных цветов ажурного кружева — так чуждо смотрящийся в его приглушённой обстановке.

Перед его изысканным креслом стоит то, что он принимает за трапезу, накрытую блестящим серебряным колпаком, ещё один — на столе перед Серимой.

Очень самоуверенно.

Аркин обходит стол, точно пролитые чернила.

— Они не растут так далеко на юге, — мурлычет он, щелчком задевая один из цветков. Несколько лепестков отрываются, осыпая стол.

— Нет. Я сорвала их возле стены и высушила во время нашего путешествия сюда, — говорит Серим, садясь, и её тон богат слащавой преданностью. — Подарок из моего поста вашему.

Устроившись в кресле, Аркин наклоняется вперёд, чтобы пробежаться пальцами по острым зубцам своей короны, лежащей на столе, — вещи, которую он пришёл забрать по пути к бойцовым ямам. Теперь же у него чешутся руки от нежелательного присутствия восседающей перед ним самки.