Вместо этого перед глазами вспыхивает видение: кто-то с длинными светлыми волосами мечется в снежном вихре и плачет, пытаясь сорвать с головы эту самую диадему, свернувшись в такой маленький комочек, что я боялась — она исчезнет…

Воспоминание рассеивается, оставляя в горле судорожный вдох, а в груди — боль, похожую на открытую рану.

Я… знаю её?

Это моя Иная пытается мне сказать?

Я поспешно убираю ещё больше волос с грязного, избитого лица Кизари, наполовину ожидая увидеть черты той же незнакомой фейри…

Это не она. Определённо.

Вместо этого я прослеживаю изгиб тонкого носа, высоких скул, изящного подбородка. Светлых, чётко очерченных бровей…

Она прекрасна. Самая прекрасная фейри из всех, кого я когда-либо видела.

Мне больно просто смотреть на неё. Будто грудину придавили каблуком сапога, который переносит на неё всё больше веса. И в этом нет никакого грёбаного смысла.

Я провожу большим пальцем по её длинным белым ресницам, не в силах понять, почему так отчаянно хочу, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня. Увидеть, как выглядит её улыбка. Услышать её смех.

Что со мной не так?

Нахмурившись, я прижимаю ладонь к её пылающему лбу, и следующие слова срываются хриплым шёпотом:

— Я тебя знаю?

Кто-то судорожно втягивает воздух, а следом раздаётся звук торопливых движений.

Я впиваюсь взглядом в угол тёмной камеры по соседству с нашей и замечаю фейри, прячущуюся в тенях, свернувшуюся в медленно раскачивающийся комок, — покров густых волос спутался вокруг её лица и сгорбленных плеч.

Моё сердце замирает, а затем начинает колотиться так сильно и быстро, что рёбра словно проваливаются внутрь.

Густые вьющиеся волосы…

Веснушки, перечёркнутые кровью…

Блестящие глаза цвета тлеющих углей — пустые. Та пустота, которая появляется во взгляде тех, кто пробыл здесь слишком долго…

— Вейя?

Она моргает, выпуская слёзы, которые прочерчивают дорожки в грязи на щеках, и кивает.

Живот переворачивается.

— Что ты здесь делаешь?

— Я… — Слова захлёбываются, будто это место уже набило ей рот камнями. По щекам скользят новые слёзы, и я тихо ругаюсь.

Глаза Вейи расширяются, когда по коридору разносится топот. Множество шагов.

Тяжёлых.

Паника обхватывает моё горло руками и сжимает.

— Мне т-так жаль, — хрипит Вейя, и от отчаянной высоты её голоса внутри меня всё обрывается.

— За что? — Я хмурюсь. — Что случилось? Каан у него?

При упоминании брата её лицо рассыпается.

Только не это…

Пожалуйста…

— Хотела бы я знать. Но… — Она бросает взгляд в туннель, и я замечаю остатки руны, вырезанной на её виске, — перечёркнутой. — Он знает всё, Рейв. Он… — Её взгляд перескакивает на Кизари, глаза вновь наполняются слезами, и она судорожно втягивает воздух, поднося руки к челюсти и рту. Будто пытается вырвать слова из себя и передать их мне.

— Это сделал он? — настаиваю я, кивая на принцессу. — Аркин её избил?

Вейя кивает, обхватывая колени руками. Опускает голову и вновь начинает раскачиваться, свернувшись так тесно, что её легко принять за измученного ребёнка. В ней не осталось ничего от той свирепости, которую я видела в Домме. Ничего от былой самоуверенности.

Цветок, от которого остался один стебель.

Я смотрю на неё, затем на Кизари и снова на неё, а внутри меня что-то закипает. Жгучий, свирепый холод разливается по венам в руках и оседает на кончиках пальцев — живой.

Ждущий.

Шаги продолжают греметь, становясь такими громкими, что я понимаю: они всего в нескольких поворотах отсюда. Я опускаю взгляд, охваченная странным желанием подхватить Кизари и прижать к себе. Затвердеть вокруг неё, словно умирающий дракон, и защитить всем, что я есть.

Но я знаю лучше и поступаю наоборот. Потому что в этом месте алчности и боли Аркин подбирает всё, кроме костей и покрытых волдырями душ. Он берёт счастливых, живых существ и выжигает, блядь, жизнь из их глаз, превращая их в таких же сломленных и одиноких, как он сам.

А те, к кому я проявляю привязанность…

Они умирают, как бы отчаянно я ни сражалась.

Я осторожно укладываю Кизари в угол, почти уверенная, что она рассыплется, стоит мне отпустить. Словно растрескавшаяся луна, едва сохраняющая форму. А поскольку мне никогда особенно не удавалось удерживать что-либо целым, я снимаю с шеи мальмр Каана и надеваю его ей на голову, укладывая резную подвеску в ложбинку её липкой ладони.

— Мальмр твоего дяди. Он сохранит тебя и придаст сил, — бормочу я, натягивая потрёпанное одеяло на её острое плечо. — Присмотри за ним для меня.

Её пальцы дёргаются, а грохот подкованных сапог становится ещё громче.

Я отстёгиваю плащ, накрываю её и отстраняюсь. По пути к передней части камеры проверяю потайные отделения в поисках клинков и обнаруживаю, что все они пусты.

Ожидаемо, но всё равно разочаровывает.