Она крутится, яростно швыряет тело из стороны в сторону, но моя хватка крепка, как строительный раствор. Раздаётся ещё один рокочущий рык; она вскидывает голову, затем оглядывается через изгиб расправленного крыла и пригвождает меня серебряным взглядом, застывая словно каменная. Совсем как моя прекрасная Инка в миг после того, как вырвала своё присутствие из моей груди.

Два выдоха обрушиваются на меня, и глаза Ары сужаются от… чего-то. Того, проблески чего я замечаю в собственном отражении с тех пор, как встретил торговца с серебряной драконьей чешуёй.

А затем мы уже не в гнездовой пещере — мы огромными прыжками несёмся по норе, в сгущающуюся тьму. Взмываем в затянутое смогом небо, а потом падаем с такой силой, что мои внутренности сжимаются.

Ара распахивает крылья. Ловит воздух.

Мощными рывками она прорезает клубящиеся пепел и дым. Издаёт рёв, способный соперничать с воюющим грохотом ближайших вершин.

Резкий наклон заставляет меня крепче вцепиться, когда мы устремляемся вертикально вверх, прорываясь из смога, за который я не мог заглянуть с тех пор, как попал в это забытое Создателями место. Прямо к обжигающему солнцу, будто она намерена пронзить его насквозь и пригвоздить к небу.

Вынужденный отвернуться от ослепительной жестокости беспощадных лучей, я пригибаю голову и нахожу опору для ног между её шипами, чтобы прижаться к чешуе всем телом. Отчаянно пытаясь избежать той же смерти, что постигла Инку.

Она слишком многим пожертвовала, чтобы меня сожрало грёбаное солнце, сожравшее её.

Ара кренится, вращается. Дразнит меня испепеляющими лучами. Вынуждает карабкаться всё выше, выше, выше, используя её шипы как лестницу, пока я не устраиваюсь между основаниями крыльев.

Она выравнивает подъём, её крылья взмахивают в ритме с моим бешено колотящимся сердцем, а что-то… царапает меня.

Изнутри.

Длинный загнутый коготь скребёт по моему сердцу, посылая ударные волны сквозь грудь. Это единственное предупреждение, прежде чем возникает ощущение, будто лапа пробивает рёбра, сжимает в кулаке орган, который поддерживает во мне жизнь, и стискивает с такой подавляющей силой, что я сминаюсь, проваливаясь внутрь себя, словно скорлупа пустого яйца.

Я всё ещё судорожно хватаю воздух после потрясения, когда меня затапливает серебристая сущность. Настолько могучая и необъятная, что я не могу пошевелиться.

Широко раскрыв глаза, я смотрю на серебряную Аврору, извивающуюся в небе, и чувствую, будто падаю сквозь бесконечную тьму. Безмолвную пустоту, такую одинокую и тихую, что хочется кричать.

А затем мы падаем.

Заваливаемся вперёд, складываем крылья и устремляемся к действующему вулкану, словно пикируем в огненный глаз мира, и наше падение становится всё стремительнее…

Стремительнее.

Мне следовало бы бояться, но я чувствую лишь её. Бездонные очертания разума Ары, её необъятное сердце и огромную пропасть её скорби — такую голодную, что она грозит поглотить меня. Наверное, так и случилось бы, если бы не песня, которую шепчет её душа. Странная, гулкая мелодия, обвивающая меня, словно серебряные ленты, переплетающиеся с лунами наверху.

Песня, в которую я вслушиваюсь, воруя вечные тайны по крупицам.

Я понимаю, что, в отличие от меня — отчаянно ищущего смысл и предназначение в собственной скорби, словно разгребающего рану, — это древнее существо знает свою судьбу. Знает, что не может утонуть в утрате, потому что есть дела, которые необходимо совершить. В одиночестве…

Если только кто-то не решит лететь вместе с ней.

И хотя я чувствую, что одного сильного рывка хватило бы, чтобы вырвать её из моей груди, — что она подарила бы мне смерть, которой я жажду, возможно, сбросив в вулкан, где всё закончилось бы в одно мгновение, — ни одна часть меня не готова позволить ей отправиться в этот путь одной.

Я знаю, что такое одиночество.

Вместо этого я принимаю великую честь и затвердеваю вокруг её присутствия, словно застывающая луна, принимая симбиотический ритм наших сердец, пока мы ныряем в кратер вулкана, проносимся над озером бурлящей лавы и вновь взмываем к небу, вырываясь наружу вместе.

Как единое целое.

Я поднимаю тяжёлые веки и вижу созвездие…

Лун.

Медленно моргая сквозь ослепительные вспышки боли, раскалывающие левый висок, я разглядываю каждый шар на тёмно-сером потолке, размазанный пальцами и почти наверняка нарисованный той, кого я люблю.

Любила.

Я крепко зажмуриваюсь и снова открываю глаза. Почти слышу звонкий голос Фэллон, когда она указывает на каждую из любимых лун и пытается объяснить их нежные или яркие цвета. Те, на которых она чаще всего загадывала желания, когда жила за пределами этой маленькой тёмной камеры.

Глаза щиплет, а подступающие слёзы слишком тёплые, слишком настоящие.

Это сон.

Всегда, всегда сон.

Перекатывающаяся тяжесть в черепе заставляет мою голову склониться набок. Я щурюсь в размазанную темноту и различаю свернувшийся силуэт… кого-то.

Кажется. А может, мне мерещится.

После долгого моргания зрение немного проясняется. Передо мной хрупкая фейри, свернувшаяся на боку на изодранном тюфяке, спиной ко мне, и дрожащая в тяжёлом сне. Её светлые волосы растеклись по земле — грязные, спутанные…

Фэллон.