Глаза Каана расширяются при виде этого инструмента, всё лицо его теряет краску, после чего он начинает биться в оковах, выплёвывая глухие слова, которые я не могу разобрать. Всё это время моё сердце сильно стучит. Будто Булдер запустил кулаки мне в грудь и крушит там всё подряд.

Прекрати бороться, Каан. Пожалуйста.

Именно этого он и хочет!

— Да, я знаю. Я сказал, что мы разделим трапезу, — я слышу улыбку в голосе Аркина, когда он сжимает кулак вокруг вельда, а затем опускает подбородок на руку. Вторую руку он подносит, как коготь, и ногтем большого пальца начинает ковырять израненную кожу на подушечках пальцев. — Но видя, насколько ты стал похож на Паха, я решил, что мне совсем не интересно слушать всё, что ты скажешь. Тебе придётся просто сидеть и слушать. Думаешь, справишься с этим… брат?

У меня перехватывает дыхание.

Брови Каана сдвигаются к переносице, когда он вглядывается в темноту под капюшоном Аркина: это заявление, похоже, озадачило его ничуть не меньше, чем меня.

Я была уверена, что у Каана всего два брата. Кадок и Тирот.

Два брата.

Одна сестра.

Пах, которым ты мог бы подтереть пол.

Мой взгляд метается между ними двумя, впитывая замешательство Каана и наигранную беспечность Аркина.

Неужели Аркин — единоутробный брат? Если так, то почему Каан узнаёт об этом только сейчас… прикованный к креслу в пещере, источающей палёную вонь пыток?

Я пристально смотрю на Аркина, пытаясь разглядеть его истинные намерения, когда прошлые слова Каана всплывают в памяти, точно эхо пророчества, наполняя меня холодным, тонущим чувством.

Месть — самое одинокое божество из всех, Лунный свет.

Создатели, неужели всё дело в этом? Что движет Королём-падальщиком? Дикая жажда какой-то мести?

— А вот эта… — голова Аркина поворачивается в мою сторону, и я встречаюсь с красноватыми глазами, пылающими в тени его свободно висящего капюшона. — Что ж, я люблю слушать её речи больше всего на свете. Вот только она так редко говорит ради меня. Только когда ей что-то нужно. Не так ли, Огненный Жаворонок?

Это прозвище издевается над моим телом, обещая боль.

Краем глаза я вижу, как округляются глаза Каана. Вижу, как он каменеет, будто комната заполнилась цементом.

Аркин цокает языком, а затем с грохотом швыряет медный вельд на стол рядом с моей тарелкой. Настолько сильно и громко, что я вздрагиваю, подавляя дрожь, когда он убирает руку от инструмента — выставляя его напоказ. Тихая угроза, мерцающая в свете огня.

Как будто мне нужно было напоминание о том, на что он способен.

Он стучит пальцем по вельду… снова… снова… а затем подхватывает сервировочную ложку, торчащую из кучи тушёных овощей, и накладывает немного мне в тарелку, ослабляя тугой узел ожидания, впившийся в мою душу.

Я медленно выдыхаю через нос, используя эту короткую передышку, чтобы осмотреть стол. Выследить хоть что-то — всё что угодно, — что поможет нам освободиться. Освободить Каана из этой извращённой, дерьмовой ситуации.

Моё сердце замирает при виде жаворонка из бледно-коричневого пергамента, которого я выудила из стола Серим: он зажат между гнутыми подсвечниками, и на нём всё ещё видны складки от того раза, когда Каан сложил его в квадрат.

Аркин, должно быть, вытащил его из его кармана…

— Хорошие глазки, — мурлычет он, наклоняется вперёд и сдёргивает его со стола, открывая моему взору ухлу, которую я подарила Каану. Она лежит за ним, свернувшись клубом.

Разрезанная.

Моя кровь превращается в лёд, отчего пульс замедляется, а затем и вовсе останавливается. Настолько долго, что у меня темнеет в глазах.

Аркин срезал её… потому что знает, что она моя. Что она от меня.

И вполне возможно, он знает, что она означает.

Значит—

Я подавляю всхлип, когда Аркин расправляет жаворонка, возвращая ему форму. Тот трепыхается в его пальцах, отчаянно порхая, отчего по моему позвоночнику пробегает мороз.

Он зажимает складку возврата и отпускает его.

Жаворонок описывает крутой вираж, сориентировавшись в пространстве, а затем устремляется прямо к Аркину, камнем падает в его открытую ладонь и замирает, завалившись набок.

Я впиваюсь в него взглядом в полном замешательстве.

Этот жаворонок предназначался Серим от Феникса.

Мой взгляд переводится на Аркина: его улыбка блестит из темноты капюшона. Как насмешка.

Едкая.

Колющая.

Насмешка.

Моё сердце врезается во что-то твёрдое.

Аркин — это Феникс.

Я давлюсь этой ядовитой теорией, пока острые обломки начинают вставать на свои места, слишком быстро, чтобы я успела осмыслить их как следует:

Кровная связь.

Любовь Серим к Фениксу и её такая же ненависть ко мне.

Особое отношение, о котором я никогда не просила.

Понимание вонзается глубоко, выкачивая кровь из моего лица, пока голова не начинает кружиться настолько сильно, что комната плывёт, угрожая повалить моё кресло на покрытый пеплом пол.

Если Аркин — Феникс, это означает—

Это и есть Расцвет.