Горло сжимается так сильно, что больно глотать, и наружу вырывается тихий всхлип.

Она здесь. В моём сне.

Живая.

Я собираю достаточно сил, чтобы повернуться на бок и набросить тяжёлую руку на её тело, притягивая к себе. Задыхаюсь от того, какая она хрупкая.

Какая маленькая и холодная.

Она обмякает, расслабляясь в моих объятиях, пока я вдыхаю её знакомый и одновременно незнакомый запах, а следующий вдох срывается у неё дрожью облегчения. Или, может быть, это мой.

— Я… здесь, — невнятно произношу я, моргая с таким трудом, будто к векам привязаны камни.

Новая вспышка боли пронзает мозг, превращая его в кашу. Несмотря ни на что, я нахожу силы переместить нас так, чтобы моя спина оказалась у прутьев. Чтобы Фэллон была прижата к стене, как можно дальше от двери.

В безопасности.

Она продолжает хрипеть, борясь за каждый медленный вдох, как это часто бывает, когда мне снится, что мы вернулись… сюда. Она редко бывает здоровой. Редко поёт, улыбается или придумывает глупые игры, которыми мы развлекались. То, что она так любила делать вначале, когда в её груди ещё жила надежда. До того как…

Нет.

Я сжимаю объятия со всей силой, которую могу собрать. Отказываюсь думать о том, чего сейчас у меня нет.

Вместо этого я принимаю этот сон как дар, утыкаясь лицом в волосы Фэллон и напевая свою успокаивающую мелодию. Лелею каждый удар её сердца и её цветочный, сливочный запах, который совсем не такой, каким я его помню, но он усмиряет ярость, зудящую в кончиках пальцев, и превращает каждый вдох в драгоценность, медленно вытягивая напряжение из мышц.

А беспокойство — из души.

Она здесь. И я тоже. И почему-то я чувствую… покой.

Цельный, прекрасный покой.

Если бы только он не исчезал вместе с этим сном.

Новая глубокая пульсация в виске заставляет глаза закатиться и утягивает меня вниз.

Прочь.

Туда, где настойчивый пергаментный жаворонок льнёт ко мне в поисках тепла. И разрывается посередине, едва я заключаю его в ладони.

Мой сон перетекает в место чёрного, синего и белого. В воспоминания — тёплые и такие невыносимо, невыносимо холодные. Мне снится пронзающая боль в груди, которая не угасает, но меркнет в сравнении с отчаянной яростью, пылающей там же.

Сон иссякает… пока не остаётся ничего.

Смертельная пустота, которую сокрушает ревущая любовь. Дикая сила серебристого света, проникающая так глубоко в мою душу, что перековывает саму суть моего существа, превращая меня во что-то… иное. Во что-то, скованное лишь пределами моего разума и изъеденное холодом совсем другого рода.

Во что-то…

Цельное.

Древняя серебряная Саберсайта парит над Лоффом, и её чешуя сверкает,...

Древняя серебряная Саберсайта парит над Лоффом, и её чешуя сверкает, словно россыпь тысячи звёзд. За ней серебряная лента провисает и плавно колышется, а следом тянутся остальные нити, сплетаясь в танце.

Вместе в своей потерянности.

Она опускается так низко, что почти касается кончика дозорной башни, возвышающейся на округлой горе цвета ржавчины… наступая на пятки величественному дракону, который теперь скользит в медные объятия скрытой столицы Пекла. Лёгкими порхающими движениями лента подгоняет её дальше на юг.

Саберсайта не вздрагивает и даже не хлещет хвостом, чувствуя её присутствие, — настолько оно ей знакомо. Ведь именно ей много фаз назад лента отдала частицу себя.

И Саберсайта, похоже, не возражала. Она поняла, чем на самом деле был этот дар.

Мольбой о помощи.

Лента может быть прекрасна — вечно обращаясь вокруг мира, который не вращается, и помогая людям следить за течением времени, — но она находится там не по своей воле. Она прикована к небу. Ведь когда-то ленты были частью чего-то большего.

Чего-то цельного.

Но вновь сплести воедино множество утраченных частей Каэлиса невозможно без материальных существ, способных выполнить эту работу. Ленты это знают. И делают всё, что в их силах, чтобы исправить случившееся.

Пусть и медленно.

Ещё один нырок. Ещё одно направляющее движение, когда Великая Серебряная Саберсайта впервые за многие эоны проносится мимо Имперской Твердыни.

Люди заполняют улицы, чтобы увидеть зрелище, которое выпадает лишь раз в жизни. Многие изумлённо ахают, заметив, что между её огромными крыльями, рассекающими воздух, словно топоры, сидит беловолосый фейри с напряжённо стиснутой челюстью и смотрит на юг глазами, похожими на осколки льда.

Серебряная лента надеется, что Грим понимает — если не сейчас, то со временем поймёт: у всего есть своё место, своё предназначение. А некоторым вещам…

Всегда было суждено случиться.

Я проталкиваю тяжёлый мешок через входной проём и отпускаю, с...

Я проталкиваю тяжёлый мешок через входной проём и отпускаю, с облегчением выдыхая, когда он с глухим стуком падает на пол внутри. Продолжая держаться за уступ, свободным предплечьем вытираю пот со лба…