— Я не могу. Моя семья… — Я отрицательно качаю головой.

Но он продолжает настаивать.

— Твоя семья в безопасности, теперь, когда там размещены войска.

— А если я исчезну, Инквизитор их отзовет.

В случае, если он это сделает, я не могу рисковать тем, что может случиться. У Инквизитора есть куда более насущные проблемы, чем забота о безопасности моей семьи.

Кирен качает головой.

— Они опять открыли заставу у восточной границы. Ту, что у Синдервальда.

Я моргаю, пытаясь переварить услышанное. Застава у древнего леса была заброшена задолго до моего рождения. Сейчас мы используем эти земли под кукурузные поля, почва там все еще богаче благодаря пеплу, выпавшему во время извержения вулкана Равенелла.

— Нам нужны эти поля.

— Бродерик согласился только после того, как Инквизитор пообещал, что мы сможем продолжать их использовать, — успокаивает меня Кирен. — И он сказал, что солдаты помогут с весенними посевами.

Постоянная застава. Не могу решить, чувствую ли я облегчение или ужас. В Дамалисе было мирно. По крайней мере, до убийства на прошлой неделе. Может, так оно и к лучшему.

Но кое-что все равно не сходится.

— Когда Инквизитор об этом договорился?

— Во время своего визита на прошлой неделе, — отвечает Кирен. — Его инспекция длилась целую вечность. Я думал, они там друг друга поубивают, но каким-то чудом все выжили.

Инквизитор не был в Уинтуре. Он мне солгал. Почему бы просто не сказать, что он едет в мой родной регион? Зачем врать, что все это время он был в королевском городе?

Кирен внимательно смотрит на меня.

— Ты ему доверяешь?

Раньше я бы ответила «да». А сейчас? Почему он мне не рассказал?

— Я бы хотела.

— Это значит, что нет, — замечает он, словно прочитав мои мысли. Он по-прежнему понимает меня лучше всех.

Я медлю, пытаясь облечь хаос в своей голове в слова.

— Он не…

Я не знаю, что сказать, потому что Инквизитор лгал. И не только о поездке в Уинтур. Он сказал, что Эдриан его дядя, хотя до этого вообще о нем не упоминал. И он изучает запрещенные книги.

— Он опасен, — тихо произносит Кирен, оглядываясь на дом, словно опасаясь, что Инквизитор нас услышит.

Я это знаю. Но это он выпил со мной две бутылки вина прошлой ночью и признался, почему его поместье в таком упадке. Рассказал, что не хочет нападать, вторгаться. Пусть он и отверг меня, но при этом открылся. Немного.

— Он… сложный.

— Это не значит, что он не опасен. — Его пальцы сжимаются крепче, словно он борется с желанием встряхнуть меня и вправить мне мозги. — Когда до нас дошли новости об убийстве, я думал, он сожжет весь регион дотла.

Меня пробирает холод. Инквизитор ничего мне об этом не рассказывал, даже когда я спрашивала о его поездке.

— Он был там после убийства?

— И до него тоже. — Кирен отпускает меня с усталым вздохом. — Он прервал переговоры с Бродериком об обустройстве заставы, чтобы провести собственное расследование. Полагаю, в этом есть смысл. Я бы тоже был на взводе, если бы два убийства произошли прямо у меня под носом.

Возможно, Кирен бы и был на взводе, но Инквизитор? Перед глазами проносится ночь Пятисотлетия. Он был бдителен, но спокоен. После церемонии Прошения он точно знал, что делать, куда меня вести, как спрятать. Еще одна причина, почему мы с Инквизитором никогда не поймем друг друга. Смерть его совсем не волнует, он даже не посчитал нужным о ней упомянуть.

— И именно поэтому нам нужно уходить, — говорит он, вырывая меня из раздумий. На секунду он замолкает, словно собираясь с духом. — В полночь. Мы можем отправиться на Затерянный Континент. У меня уже есть контакт. Он ждет в таверне «Последняя капля», в деревне. К рассвету мы уже можем быть в открытом море. Прежде чем он вообще поймет, что мы исчезли.

— Ты правда хочешь сбежать? — медленно спрашиваю я. — Со мной?

Государственная измена. Я сглатываю, и это слово начинает ворочаться у меня внутри.

Кирен одаривает меня грустной улыбкой, от которой сводит живот.

— Эта метка ворона никуда не денется, а когда проснется твоя магия… Ты не можешь вернуться в Дамалис. Мы оба это знаем. Но ты не можешь и остаться здесь.

Слова так близки к правде, как будто он сорвал с меня кожу и ткнул меня в это носом. Я не хочу, чтобы он был прав, но боюсь, что так оно и есть. Это мне предстоит жить с этой меткой и с тем, кем я могу стать. Я измеряю небольшое пространство шагами, обхватив себя руками и внезапно осознав, насколько холоден здесь воздух.

Но узел страха внутри меня затягивается туже. Прямо сейчас метка Равенелла у меня на груди — наименьшая из наших проблем. Он так сосредоточен, так беспокоится обо мне, что не понимает, какую ошибку совершил.

— Если ты дезертируешь, — говорю я, с трудом проталкивая слова сквозь ком в горле, — то тебя обвинят в государственной измене.