— Список новых призывников, — отвечает он, не давая больше никаких объяснений своему растерянному виду, и шагает прямо на улицу к толпе, собравшейся во дворе. Теперь их стало больше. Они стоят неровными рядами, их плащи потемнели от дождя, а сапоги вязнут в мокром гравии.

Инквизитор окидывает толпу взглядом, его челюсти крепко сжаты, словно он ждет, что кто-то выскочит и добьет его последние нервные клетки. Наконец, его глаза останавливаются на ком-то в толпе, и он тихо матерится себе под нос.

Я прослеживаю за его взглядом к источнику раздражения и ахаю, прижимая ладонь ко рту.

Одетый в новую униформу, он стоит вместе со всеми. Она сидит так идеально, что я понимаю, что ее выдали лично ему. Его волосы подстрижены короче, чем в последний раз, когда я его видела, но на лице застыло то самое упрямое, ослиное выражение, которое появляется у него, когда он настроен решительно. Пробивающаяся борода окаймляет рот, делая его старше. А может он постарел от решений, которые он был вынужден принять.

Вода стекает по его волосам и затекает за воротник, но он даже не смахивает ее. Он ни с кем не разговаривает. Все остальные выглядят так, будто предпочли бы оказаться в любом другом месте. А он нет. Он здесь с определенной целью.

Бродерик это сделал. Он на самом деле заставил Кирена пойти в армию.

Потому что меня не было рядом, чтобы остановить брата.

Наверно, когда мы прибыли, я прошла в коридоре мимо него; так сильно поглощенная собственным дерьмом, что даже не заметила, что он там стоит.

Мне хочется броситься к нему, наорать на него за то, что он позволил Бродерику сделать это. Или разрыдаться. Или и то, и другое сразу.

Но сердце бьется где-то в горле, и я не могу пошевелиться.

Кулак Инквизитора сминает список. Костяшки его пальцев белеют от ярости из-за его последнего призывника. Он даже не смотрит на меня, когда выкрикивает одно-единственное имя.

Мой лучший друг смотрит прямо на него. На меня. И его лицо остается бесстрастным. В нем нет ни единого проблеска узнавания. Но я вижу его, а он видит меня. И я уже знаю, чем все это кончится.

Кому-то будет очень больно.

ГЛАВА 19

При звуке своего имени Кирен не шевелится, лишь не мигая смотрит на Инквизитора посреди грязного двора. Другим призывникам требуется секунда, чтобы понять, что назвали именно его. Они расступаются, на их лицах читается смесь замешательства, зависти и того настороженного уважения, которое приберегают для тех, кто сумел выбраться со дна.

Инквизитор снова что-то говорит, но я уже шагаю сквозь строй, хлюпая сапогами по грязи, туннельное зрение размывает все, кроме этого идиота в форме новобранца.

На щеке Кирена красуется уродливый синяк, которого не было, когда мы прощались. Но его глаза находят меня, они все те же теплые, карие. И весь мир сужается до пространства между нами.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — шиплю я, хватая его за руку и оттаскивая в сторону. — Мой брат что…

Я даже не могу закончить фразу. Если Бродерик выгнал его и заставил записаться в армию, то моему брату стоит порадоваться, что мне небезопасно покидать Веннаро.

Он не вырывается. Скорее, он выглядит… почувствовавшим облегчение. Как будто самое сложное было добраться сюда, и теперь он, наконец, может выдохнуть.

— Арден. — Он качает головой. — Никто меня не заставлял. Это долгая история, но я сам решил сюда прийти.

Ложь. Если только… он не пришел сюда из-за меня. От этой мысли сводит желудок.

— Ты здесь, потому что не смог оставить все, как есть. — Мне хочется трясти его, пока у него не застучат зубы. — Ты должен быть в Дамалисе, приглядывать за Андри и Исидорой. О чем ты, блядь, думаешь?

Хоть кто-то из нас двоих должен быть там.

— Дома мне особо нечего было делать. Не после… всего этого.

— Не после чего? — требую я ответа.

Мне хочется кому-нибудь врезать. Желательно Бродерику, за то, что позволил ему уйти. Хотя Кирену тоже не помешало бы вбить в башку немного мозгов.

Его губы кривятся, словно он пережевывает слова, прежде чем их выплюнуть.

— Твой брат сказал, что, как только в Дамалис прибудут войска, все будет в порядке. Зачем нужна охрана, если у тебя есть личная армия, верно? Я решил, что здесь от меня будет больше пользы.

— Здесь? — повторяю я. — Тебе не место в ордене Мариуса.

— У меня нигде нет своего места, — с горечью отвечает он.

Боль в груди становится сильнее, потому что я точно знаю, каково это. Я хочу сказать что-нибудь. Да что угодно, главное все поправить. Чтобы он понял, что это не так.

— У меня тоже.

— Поэтому я здесь. Я не мог бросить тебя тут одну.