— Н-Ничего, — наконец выдавливает он.

Она прижимает плоскую сторону острия меча к основанию его носа, заставляя поднять голову.

— Нет. Я хорошо расслышала, — говорит она. — Ты сказал: «Мне очень жаль, миледи». А теперь попробуй еще раз. На этот раз погромче, чтобы все могли тебя услышать.

Кадык мужчины дергается, краснота ползет вверх по его шее, но он открывает рот и выкрикивает эти слова.

Когда полдюжины стражников проталкиваются к нам, Вессика убирает меч. Толпа начинает рассасываться; большинство ретируется при виде оружия стражников.

— Проследите, чтобы за нами не было хвоста, — приказывает она стражникам.

Они обнажают мечи и образуют вокруг нас живой щит. Я поспешно подбираю посылку, с облегчением отмечая, что порвалась только бумага. Вессика хватает меня за руку, продолжая держать меч в другой, и тащит в ближайший переулок.

Позади нас крики толпы становятся громче, люди спорят, но мы не останавливаемся, чтобы проверить, прорвались ли они сквозь стражу. Она не отпускает меня до тех пор, пока мы не добираемся до потерны, и то лишь для того, чтобы с силой хлопнуть по ней ладонью, молниеносно вычерчивая узор.

— Заходи, — рявкает она, как только потерна начинает светиться.

Я не спорю, и на этот раз холод портала приносит лишь облегчение.

Задыхаясь, мы вываливаемся в сад Мирадореса, и мир внезапно становится до жути тихим.

Вессика прячет меч в ножны, закрывает глаза и прислоняется к садовой стене.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Что сказать сначала? Извиниться за то, что из-за меня нас чуть не убили? Спросить о том, что я прочитала? В конце концов я останавливаюсь на:

— Спасибо.

Даже если она просто выполняла приказ Инквизитора, а я уверена, что так оно и было, она могла бы бросить меня на растерзание толпе.

Она хмурится.

— Можешь отблагодарить меня тем, что в следующий раз не будешь высовываться и лезть куда попало.

— Прости, — бормочу я, и говорю это искренне. — Я не подумала.

— Тебе лучше бы начать думать, — предупреждает она. — Прежде чем снова соваться в деревню, тебе нужно научиться владеть мечом.

Я киваю, но я ни за что не вернусь в Волчью Крепость. Даже здесь, за сотни миль от места последнего убийства, люди считают меня виновной. Покидать поместье будет небезопасно до тех пор, пока убийца не будет пойман.

Когда Вессика наконец смотрит на меня, ее глаза блестят.

— Ты в порядке?

— Нет, — признаюсь я, а затем делаю долгий вдох. — Но буду.

Чего бы мне это ни стоило.

ГЛАВА 17

Арден,

Спасибо, что дала знать о своем прибытии.

Твоя семья в безопасности.

— Кирен

Две строчки. Четыре, если считать и наши имена.

Никакого «Я скучаю». Никакого «Возвращайся домой». Даже завалящего «Не сдохни».

Мое тело бессильно валится на кровать. Пружины скрипят под тяжестью, которую вдруг стало невыносимо нести. Не знаю, что я надеялась услышать, но ничего в этом списке точно не было.

Слезы застилают зрение, и я вытираю глаза предплечьем, не давая им скатиться по щекам. Словно это может стереть жгучую обиду до того, как она проникнет еще глубже. От Бродерика я ответа и не ждала. Он слишком упрям. Но от Кирена?

Мы провели вместе почти всю жизнь. У нас свой собственный язык переглядываний и общих шуток. И теперь все это свелось к двум строчкам, таким же пустым и отстраненным, как кивки случайных прохожих на дороге.

Я читаю это снова. И снова. Каждый раз надеясь, что слова изменятся, смягчатся, раскроют что-то, что я упустила в первые десять раз. Но нет. Они просто остаются на месте, равнодушные к свежей ране, которую только что во мне вырезали.

На этот раз я складываю записку бережно, разглаживая сгиб большим пальцем, словно нежность может вытянуть из этого послания что-то более доброе. Бросаю ее на кровать рядом с посылкой, содержимое которой, как ни странно, делает мне еще больнее.

Старая пара туфель, несколько поношенных рубашек, мой гребень. Набор вещей из жизни, которая мне больше не принадлежит. Просто брошены в коробку. Тот, кто ее собирал, даже не потрудился сложить одежду.

Откинувшись на спину, я пялюсь в потолок и позволяю своим чувствам перейти от оцепенения к чему-то совершенно иному. Это не грусть. Даже не гнев. Это тяжелая, все более знакомая ноющая боль от осознания собственной ненужности.

Я лежу так долго. Пока свет не меркнет, а тени не удлиняются. Пока не убеждаюсь, что Ленора не придет сюда и не станет насильно тащить меня к столу ужинать. Пока не убеждаю себя, что в моем сердце больше не осталось ни единого кусочка, который можно было бы разбить.

Сунув письмо в карман, я спускаюсь вниз, чтобы найти какую-нибудь еду, которая поможет мне собрать себя заново.

Все нормально. Все заебись. Мне никто не нужен.