В этом вся проблема с Инквизитором. Если он пускает тебя за одну стену, то лишь потому, что уже вовсю возводит новую. Возможно, единственный способ заставить его остановиться — это пустить его за одну из своих.

— Я им не нужна. — Я лезу в карман и достаю уже скомканное письмо. Разворачиваю его и протягиваю ему. — Я знаю, что сама выбрала это, но…

Мне слишком стыдно рассказывать ему о прилагавшейся к нему посылке.

Во время чтения его губы сжимаются в тонкую линию. Затем он комкает его и швыряет вниз, в океан. Я резко оборачиваюсь, словно могу поймать его на лету.

— Оставь прошлое в прошлом, — говорит он тихо, но твердо.

Я разворачиваюсь к нему.

— Тебе легко говорить.

У него все еще есть поместье, титул, репутация. А у меня теперь даже нет ебучего письма от человека, которого я считала своим лучшим другом.

— Нет, не легко. — Его голос звучит напряженно.

Он тянется рукой ко мне и замирает, словно готов одернуть себя, а затем заправляет прядь моих волос за ухо. У меня перехватывает дыхание, когда подушечка его пальца очерчивает ушную раковину, и мне приходится бороться с желанием прижаться щекой к его ладони.

— Иди спать. Утром все будет выглядеть иначе.

Но прямо сейчас я вижу все кристально ясно. Или, может быть, я просто ясно вижу его. Мы оба одиноки из-за сделанного нами выбора, и признались лишь в части этого. Но, возможно, мы храним секреты не друг от друга. Возможно, мы просто прячем их от самих себя. Наверное, поэтому мы оба торчим здесь посреди ночи — чтобы эти секреты не донимали нас в темноте.

Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.

— А что, если я не хочу ложиться спать?

Это снова говорит вино, но в этом есть смысл.

Инквизитор на секунду закрывает глаза, а когда открывает снова, синева его радужек мерцает, как звездный свет.

— Иди спать.

Это не приказ. Это мольба.

Но все равно удар по моему пьяному эго.

— Потому что ты Инквизитор? Потому что ты выше… всех нас?

— Инквизитор — это все еще мужчина. Мы не выше. Мы в стороне, — тихо объясняет он, но его большой палец поглаживает тыльную сторону моей ладони, раздувая пламя, медленно разгорающееся внутри меня. — Этот титул напоминает нам о нашем долге, даже когда мы окружены соблазном забыть о нем.

— Значит, вот кто я для тебя — твой долг. — Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает.

— Нет, — шепчет он, наконец отпуская мою руку, — Ты мой соблазн.

Это признание вышибает почти весь воздух из моих легких. Мой пульс запинается, а затем срывается в галоп, стуча где-то в горле. Не могу отрицать, что я фантазировала о нем. О том, на что он способен с этим телом воина. О том, какими бы ощущались эти серебристо-светлые волосы между моими пальцами. Или, что еще лучше, между моими бедрами.

— Иди спать, Арден, — снова шепчет он.

Меня окатывает унижением, вырывая из винного дурмана, и я судорожно вдыхаю. Услышав этот звук, он смотрит на мои губы. Его взгляд задерживается там на один удар сердца и это длится, пока там не появляется тупая боль. Он не благородный. Он просто, блядь, до усрачки напуган. Напуган мной. Или тем, что происходит между нами.

Это делает выбор за меня. Пора ложиться спать.

— Ты не имеешь права называть меня соблазном и притворяться, что это благородно, — тихо говорю я, сбрасывая с себя и швыряя в него его китель. — Это просто попытка спрятать свой страх, назвав его добродетелью.

— Арден…

Но я уже ухожу. Он сделал свой выбор. Нет времени ставить под сомнение мой.

— Сладких снов, Инквизитор, — бросаю я, показывая ему средний палец через плечо и добавляя: — И твоим призракам тоже.

ГЛАВА 18

Я просыпаюсь с отчетливой головной болью, будто кто-то просверлил дыру в моем черепе.

Громче моего пульса только стук дождя по карнизам и подоконникам. С минуту я просто лежу, пытаясь понять, жива ли я еще или меня уже пытают на пятом круге ада. Именно на том, который для чревоугодников. А может, на третьем, потому что я почти уверена, что прошлой ночью хотела трахнуть Инквизитора.

Не лучший мой момент.

Это воспоминание выгоняет меня из постели. Я одеваюсь, избегая смотреть на часы и в зеркало. Я не хочу знать, который час, и слишком зла, чтобы посмотреть на себя. Но к тому моменту, как я захожу на кухню, на столе уже остывает кружка кофе. Первого глотка достаточно, чтобы убедить меня в том, что я жива. Второго — чтобы пожалеть об этом.

Леноры нет, но ее присутствие ощущается во всем: под полотенцем поднимается тесто, на решетке остывает буханка свежего хлеба, а из романтической книжки вместо закладки торчит бумажка со списком дел.

Я беру ее в руки, и ко мне возвращается еще одно смутное воспоминание о прошлой ночи: Инквизитор выхватывает у меня книгу, потому что я дотронулась до обложки. Потому что я, блядь, провела пальцем по ее названию.