Было ли страшно Инквизитору? В ту ночь его руки были такими уверенными, но каково ему было в самый первый раз…

Эдриан наконец смотрит на меня.

— Я боялся того, кем я мог стать.

— Почему? Что вы знали о потомках до этого? — спрашиваю я.

Он переминается с ноги на ногу и расправляет широкие плечи, позволяя мне разглядеть в нем того воина, которым, скорее всего, он был тогда.

— Я пережил Последнюю Войну, — говорит он. — И был ребенком во время той, что ей предшествовала. Но я знал, на что способны потомки.

Я моргаю и поднимаюсь на ноги.

— И на что же они способны?

— Потомки начали циклы войн, сражаясь за право занять Вечный Трон. — Он усаживается на брошенный пень. — Смертные просто путались под ногами.

Мои брови ползут вверх. Ничего из этого не имеет смысла.

— На Вечном Троне сидит король. Ну, или сидел.

До своей смерти. А затем меня осеняет:

— Погодите. Король тоже был потомком?

В груди начинает зарождаться слабая надежда. Если король все еще жив, может, я смогу вернуться домой. Может, все это наконец закончится.

— Я постоянно забываю, как мало люди сегодня знают о собственной истории. — Эдриан качает головой. — И нет, король не был потомком.

Не был. Трепет затихает. Он действительно мертв.

— Тогда почему вы не сражаетесь за трон прямо сейчас? — спрашиваю я.

— Потому что цикл еще не начался. Пока, — добавляет он, не отрывая от меня взгляда.

Я прикусываю губу и опираюсь на лопату.

— Звучит зловеще.

— В самом начале Звезды создали Вечный Трон, выбрав некоторых из нас и сделав нас потомками, чтобы мы правили с Вечного Трона. Но в каждом цикле внутри каждого из нас пробуждается ярость, и мы вынуждены сражаться. Чтобы доказать, кто из нас достоин занять этот трон.

— Но почему? — прежде чем он успевает ответить, во мне возникает вопрос поважнее. — И как?

— Каждый из потомков наделен уникальным правом по рождению. — Он постукивает по одному из узоров на своей руке. — Большинство из них сильнее любой магии, которую сейчас контролируют линии покровителей орденов. В древних хрониках приводятся разные причины, почему это так.

Те самые хроники, которые теперь под запретом.

— И что это за причины?

Он поднимает глаза, глядя на осцена, кружащего над нашими головами.

— Одни говорят, что наши души связаны с рождением новых звезд. Другие — что мы сами звезды, упавшие на землю. В любом случае, мы воскресаем и в наших венах уже течет магия.

— Значит, это не ноктиметрия… — Мой голос звучит слишком шокировано.

— Нет. — Он переводит взгляд на меня. — Ноктиметрия появилась позже. Равенелл создал ее, изучая нас.

— «Нас» — вы имеете в виду потомков?

— Да. — Он кивает, и у меня во рту пересыхает.

— Эти метки, — выдыхаю я, стремясь понять все то, что он мне рассказывает, чтобы, наконец, вставить еще один кусочек этого пазла на нужное место.

Эдриан поднимает руку и засучивает влажную ткань рукава, чтобы показать мне слабо мерцающие линии, похожие на замысловатые полупрозрачные вены, вытравленные на его коже. Но, если руки Инквизитора покрыты серебристыми узорами почти полностью, то у Эдриана есть лишь небольшое скопление линий на одной стороне предплечья. — Наши силы.

— И что они делают? — спрашиваю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть получше.

Он поднимает палец, встает и подходит к дереву, пораженному гнилью. Потом кладет ладони на мертвую кору, и метки на его предплечье начинают светиться. Сначала слабо, потом все ярче, превращаясь в мягкую пульсацию, которая расходится по всему узору на его коже.

Земля содрогается. Я напрягаю ноги, готовясь к толчку. Память подкидывает мне воспоминание о том, когда в последний раз мир трясся подо мной. Но через несколько секунд все заканчивается, а затем…

На ветвях дерева набухают почки, из них разворачиваются крошечные листочки, похожие на дрожащие крылышки. Черная плесень исчезает со ствола. На дворе глухая зима, а оно цветет, как весной, чуть позже на ветвях появляются роскошные осенние листья.

— Как? — шепчу я.

Он смотрит на свои руки.

— Это целительная сила.

Что-то в его голосе превращает эти слова в издевку над самим собой. Словно он не может этого понять и никогда не поймет.

— А что еще вы умеете? — спрашиваю я.

Эта магия совсем не похожа на то право по рождению, которое Инициация пробуждает в аристократах из линий покровителей. К тому же, нам еще приходится годами изучать ту силу, которой нас наделяют Звезды, заучивать узоры, которые смогли обуздать орден Равенелла. Узоры, которые намного проще пустить по пизде, чем довести до совершенства.

Но это… То, к чему есть доступ у Эдриана…

Он опускает руку, и светящиеся узоры тускнеют.

— Я не знаю всего, на что способен, не знаю природу каждой силы, которую забрал у других, — говорит он. — Неподходящая сила может стать ядом.