Как только я меняю направление, осцен опускается на пень, всем своим видом показывая, что собирается там поселиться, чтобы я не смогла продолжать его рубить.

— Да подавись ты этой хреновиной! — ору я на него.

Я опускаюсь на колени и тянусь к корзине с луковицами.

Но Эдриан поворачивается к птице и замирает.

— Всемогущая Пустота, неужели это…

Я чуть поворачиваюсь, наблюдая, как он ее изучает.

— Это просто птица.

— Я не видел их целую вечность.

— Птиц? — я качаю головой и бросаю еще одну луковицу в траншею. — Вам надо бы почаще выходить на улицу.

Но он не слушает. Капли дождя собираются на перьях птицы, но она не улетает со своего поста, оставаясь абсолютно невозмутимой, пока Эдриан подходит ближе, не сводя с осцена глаз, словно увидел привидение.

— Со времен войны, — продолжает он, скорее обращаясь к самому себе.

По спине пробегает дрожь, и я выпрямляюсь, стряхивая грязь с перчаток на землю. Больше пятисот лет. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Но это все равно, что иметь под рукой живой учебник истории, и я не могу удержаться.

— На них охотились уже тогда?

Люди всегда были такими суеверными?

Он молчит так долго, что я начинаю жалеть о своем вопросе.

— Нет, пока не пал орден Равенелла, — наконец произносит он.

Я сглатываю. Это неудивительно, но почему-то все равно грустно.

— Я никогда этого не понимала, — признаюсь я. — Мы ведь все еще используем ноктиметрию.

Эдриан пожимает плечами.

— Люди всегда выбирают из истории те куски, которые им выгодны, и пытаются переписать все остальное.

— И поэтому они обвинили во всем птиц?

Я смотрю в проницательные, умные глаза осцена. Это просто животное. Но я слишком хорошо знаю, как легко страх превращает простую истину в угрозу.

— Это же глупо.

Эдриан меня не поправляет. Он делает еще шаг к пню, и я съеживаюсь, ожидая, что птица испугается и улетит.

Но она сидит на месте.

— Орден Равенелла никогда не был хорошим или плохим. Люди забыли об этом, — тихо говорит он. — Власть ненавидит то, что не может контролировать. Другие покровители видели в ордене Равенелла угрозу своей собственной магии, поэтому позволили всем поверить в худшее. Вот почему даже сейчас некоторые из них хотят твоей смерти.

Прямо как у осценов.

Неприятное покалывание ползет по коже.

— А где были вы во время войны? — спрашиваю я.

Я вообще хочу это знать?

Его взгляд не отрывается от осцена.

— Пытался ее остановить.

Не совсем тот ответ, которого я ожидала, но с ним всегда так. Со всеми людьми, которых Инквизитор собрал в этом доме. Только Ленора — та, кем кажется. А значит, в любую минуту я могу узнать, что на самом деле она наемная убийца.

— Полагаю, вам это удалось.

Пятьсот лет мира без малейшего намека на угрозу, пока я не уронила каплю своей крови в дурацкий колодец и не пустила все по пизде.

Но он качает головой.

— Я потерпел неудачу.

Я открываю рот, чтобы спросить, что это, блядь, значит, но не успеваю. Эдриан опускается на корточки, уставившись прямо на осцена. У меня перехватывает дыхание, когда птица смотрит на него в ответ. Она не двигается. Не хлопает крыльями. Просто склоняет голову и не уступает позиций.

— Я был там, когда пал орден Равенелла, — бормочет он.

Я опускаюсь на корточки, не смея его перебивать.

— Я пытался до них добраться. — Его слова звучат так отстраненно, что почти отдаются эхом, словно он снова перенесся туда. — Но не смог.

Осцен скачет вперед и издает тихое щелканье, и я понимаю, что затаила дыхание. Эдриан протягивает руку, птица легонько щиплет его за палец и взлетает, растворяясь в низкой пелене облаков над нами.

Эдриан выходит из оцепенения и поворачивается ко мне, но в его карих глазах остается что-то обнаженно-болезненное.

— Иногда мне кажется, что я вернулся к жизни в качестве наказания.

— Вы правда в это верите? — Но кто я такая, чтобы его судить. Если бы не я, Кирен сейчас был бы здесь.

Его губы кривятся во что-то, не очень похожее на улыбку.

— После такого начнешь верить во что угодно. — Он поднимает глаза к небу, как будто надеясь еще раз увидеть осцена, парящего среди туч. — Особенно когда ты прыгаешь со скалы, а Звезды возвращают тебя прямо в твое тело.

Это признание выбивает все мысли из моей головы. Я судорожно пытаюсь придумать, что сказать, но не могу даже открыть рот. Я видела, как такой призрак терзает Инквизитора, а теперь он заметен и во взгляде Эдриана. Как будто на их шеях все еще висит тяжесть их смертей, как невидимые цепи.

Эдриан потирает челюсть рукой.

— Можешь ничего не говорить. Это было очень давно. — Он делает паузу, продолжая вглядываться в облака. — Давай. Спрашивай.

Я делаю такой глубокий вдох, что становится больно, и выдавливаю из себя вопрос:

— Было страшно? Когда вы… вернулись?