— Подождите, — медленно произношу я. — Вы забираете силу?

— Когда мы возвращаемся к жизни в первый раз, у нас есть только одна сила — наше право по рождению. — Он делает паузу, как будто уверен, что мне нужно время, чтобы осознать разницу между магией, которую Звезды даруют покровителям, и той, которой они наделяют потомков. — Когда мы убиваем другого потомка, — он обводит пальцем изящное сплетение дуг и линий на своем предплечье, — мы забираем их силу в виде рудиментов8. Некоторые силы совпадают с нашим правом по рождению. Некоторые — нет. Если рудименты не совпадают, то нашему телу требуется больше времени на то, чтобы усвоить их, и только потом мы можем использовать их магию. Иногда на это уходят годы.

Мой мозг цепляется за слово «годы» и отказывается его отпускать. Неудивительно, что они живут вечно. Я вспоминаю руки Инквизитора. Инквизитор вечно прячет свои шрамы под перчатками. Он всегда следит за тем, чтобы рукава не задирались. Он всегда носит эту униформу с высоким воротником. Вот что он скрывает.

Власть. Силу.

Я даже не могу себе представить, сколько ее у него.

— Вот почему Инквизитор прячет свои метки, — говорю я. — Они бы выдали, кто он такой.

— Потомки обычно скрывают их, — мрачно объясняет он. — Это отображение наших способностей.

Теперь я понимаю, зачем их прятать, но…

— Разве это не должно было отпугивать других потомков в те времена? — спрашиваю я. — Зачем их прятать?

Но он лишь смеется, и в этом сухом звуке нет ни капли веселья.

— Никогда не открывай свои карты другим игрокам.

Мой пульс под ребрами запинается, как тихое предупреждение.

— А как именно потомок побеждает и забирает рудименты другого?

— Убивая его. — Он даже не моргает, глядя на меня.

— Но вы же бессмертны.

— Всему когда-то приходит конец, — говорит он, глядя куда-то вдаль, словно выискивая там свой собственный. — Таков естественный порядок вещей.

Но мой разум снова отбрасывает меня в тот лес. Воспоминание настолько свежо, что я чувствую в легких дым. Чувствую тяжесть тела Инквизитора, рухнувшего мне на руки, его теплую кровь на своих ладонях.

А потом он вошел в мою комнату и вдребезги разбил весь мой мир. В этом не было ничего естественного.

— Но потомки не могут умереть, — тихо говорю я.

Я все еще не определилась, как к этому относиться.

— Еще как могут, — поправляет он меня. — Если вырезать сердце потомка в бою, то можно не только покончить с его бессмертием, но и забрать все его силы. Все до единой, включая те рудименты, которые он уже забрал у других.

Я пялюсь на него, пока в голове все встает на свои места. Отметины на его коже… и на коже Инквизитора. Холодок ползет по моей шее. Инквизитор убивал других бессмертных. Он Собиратель сердец. Все они. Вот в чем он не признался мне в ту ночь. А я так и не решилась спросить.

Я фокусирую взгляд на тонких линиях на руках Эдриана.

— Вы тоже убивали других потомков.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Да, — отвечает он. — Но это было давно. Сейчас я с этим смирился.

Не знаю, как на это реагировать. Мир с самим собой, как осознанное решение. Не отпущение грехов.

Описав круг, осцен приземляется на фонтан, пару раз щелкнув клювом.

Я качаю головой.

— Почему я об этом не знала?

— Если королевская монархия заподозрит, что ты потомок, тебя казнят.

Вот почему Инквизитор вечно прячется за перчатками и униформой.

— Корона знает?

Он кивает, поджав губы.

— Кроме короны, знают покровители всех орденов. Весперы. Рыцари, которым поручено выслеживать тех, о ком ходят слухи, будто они потомки…

То есть, знают буквально все, кроме меня.

— Но если бессмертные все еще существуют, — медленно произношу я, словно пытаясь нащупать ответ до того, как закончу вопрос, — Почему цикл все-таки прервался?

— Никто не знает. Последний цикл был пятьсот лет назад. — Его взгляд скользит к вырытой мной траншее. — Перед Последней Войной, когда потомков еще было достаточно много, начался цикл. Потом был знак — предзнаменование, и тогда началась одержимость.

Предвестник. От этого слова у меня в груди такое ощущение, как будто с грохотом захлопывается дверь тюремной камеры. Вот почему Инквизитор привез меня сюда. Потому что, если я и есть Предвестник…

— А что значит одержимость? — выпаливаю я вопрос.

— Это жажда стать последним потомком и занять трон. Любой ценой. Даже ценой войны.

Я сглатываю.

— Последним потомком? Но это значит…

Инквизитор и Эдриан встанут друг против друга. Он кивает, словно видя, что до меня, наконец, дошло.

— Если цикл начнется, — тихо спрашиваю я, — Вы будете с ним сражаться?

Эдриан закрывает глаза и тяжело вздыхает.

— Я верю, что мы сможем этому противостоять. Но большинство не может.

Как благородно. И так, блядь, наивно.

— Но вы все еще ищете способ остановить этот цикл.