Зимний дождь в Веннаро показывает свои зубы. Он злобно впивается мне в щеки, его холодные капли стекают по шее сзади и пропитывают воротник толстого свитера. Он не прекращался все те три дня, что я возилась в саду. Неудивительно, что все забили на уход за ним.

Но после нескольких дней добросовестного труда заросли в самой восточной части сада почти исчезли. Там снова стала видна земля. Темная почва теперь готова к посадке луковиц, кустов и всего остального, у чего есть хоть какой-то шанс выжить, если земля промерзнет. Трудно сказать, принесет ли зима сильные холода, или просто продолжит плеваться в нас дождем. К полному раздражению осцена, мертвое дерево на краю сада теперь превратилось в пень.

В знак протеста моя тень повадилась сидеть в ветвях соседнего дерева и наблюдать за мной. На этом дереве тоже видны следы той же гнили, что убила то, другое. Но в книге Икароса я ни хрена не нашла о том, что могло бы его спасти. Впрочем, я не поняла и половины из того, что прочитала. К тому же, до сих пор я не почувствовала ни малейшего проблеска магии, пробуждающейся в моей крови.

Пока я тащу лопату к пню, прямо у меня над головой пикирует осцен, а затем приземляется на соседнее дерево с жалобным карканьем.

— Я посажу новое, — обещаю я, вгоняя лопату под почти сгнивший корень.

Я наваливаюсь на черенок всем весом, и корень неохотно поддается. Мокрая земля с чавканьем засасывает лезвие. Налегая на лопату, я давлю сильнее, пока плечо не пронзает боль, а поясница не начинает ныть. Пока не начинает болеть все тело.

Но эта боль кажется меньшим злом, чем мысли, так что я продолжаю.

Корень с треском лопается, и я отшатываюсь на шаг назад. Дыхание на холоде клубится паром, и я опираюсь на лопату, чтобы отдышаться. Осцен надо мной топорщит перья, словно давая понять, что он думает о продолжении этого занятия.

— Я постараюсь спасти то дерево, — я киваю на дерево, на котором он сидит.

Его клюв открывается, издавая такое пронзительное карканье, что у меня сводит челюсти. Затем он скачет по ветке, подбираясь ближе, чтобы руководить работой, словно он здесь хозяин.

Веду переговоры с птицей. Вот до чего я докатилась, но это лучше, чем сидеть в своей комнате в ожидании следующего раза, когда меня наебут Звезды. Или тащить вещи Кирена в Беллаторум. Заставлять себя отдавать их незнакомым людям. Лучше, чем отпускать те его частички, которые я еще могу удержать в руках. И раз уж Инквизитор отказывается меня тренировать…

Хотя мои ожоги почти зажили и остались лишь крошечные волдыри.

Чтоб его пустота поглотила.

Я заношу лопату, представляя, что следующий корень — это его прекрасное лицо, когда на меня падает тень.

— Вы так и не пришли ни на один урок, — говорит Эдриан.

— Не уверена… — Кряхчу я, вонзая лезвие в разбухший корень. — … почему вас это удивляет. — Эта ебаная штуковина никак не поддается. — Тяжело дыша, я отступаю на шаг и бросаю на мужчину взгляд. — Честно говоря, я не уверена, что хочу знать ответы.

Что толку? Потомки будут жить. А такие, как я, такие, как Кирен — нет. Это лишь очередное доказательство того, что жизнь несправедлива. Что Звезды выбирают любимчиков, а на остальных кладут хер. Не то чтобы мне нужны были дополнительные доказательства этого.

— Я так и подумал, когда вы оставили книгу. — Он прячет руки в рукава мантии, озираясь с недовольной лицом, как будто только сейчас понял, что на дворе уже почти двенадцатый месяц и ему стоило бы надеть теплый плащ.

— Дайте угадаю, вы притащились сюда только ради того, чтобы дать мне пару уроков древнего языка? — От него вполне можно было такого ожидать.

— Я пришел убедиться, что вы живы.

Грудь сжимается, но я игнорирую это.

— Возможно, вы единственный человек, которого это волнует.

— Вас искали. Ленора проверяла в библиотеке, — говорит он мне.

Я закатываю глаза так сильно, что становится почти больно.

— Я все это время была здесь. Видимо, она не очень-то старалась.

— Она сказала, что вы не спускаетесь есть со всеми за общим столом.

Я возвращаюсь к корню.

— Я была занята. И уверена, у всех вас есть дела поважнее, чем нянчиться со мной. — Я снова кряхчу, мысленно умоляя осцена спикировать вниз и прогнать его. Эдриан кажется мне суеверным типом, но птица, наконец, притихла, словно соглашаясь с причиной его визита.

Предатель.

— Она беспокоится, — говорит Эдриан.

Сейчас он звучит точь-в-точь, как Инквизитор.

— Я в порядке.

Я не отрываю взгляда от земли, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, о чем потом пожалею.

Но лопата соскальзывает, цепляясь за корень, и я лечу вперед, едва успев выставить руки, чтобы не впечататься лицом в грязь.

— Это заметно, — безразлично замечает он.

— Я думала, вы хотели от меня именно этого.

Я бросаю проклятый Звездами пень, и возвращаюсь к другому своему проекту: неглубокой траншее, выкопанной для луковиц, которые я нашла в сарае. Им нужна холодная зимняя земля, чтобы пустить корни, прежде чем они смогут зацвести весной. Если от них вообще будет какой-то толк.