Я не могу его винить. Теперь, когда адреналин окончательно выгорел, в висках пульсирует боль, а ноги ноют. Эта ночь и так забрала слишком многое. Усталость давит со всех сторон, но я обдумываю его слова.

— Почему ты пошел за мной?

Вопрос, который крутится у меня в голове с тех пор, как я увидела его на той поляне.

Он бросает взгляд в окно, словно ищет ответ там.

— Ты оставила записку, — произносит он спустя мгновение.

Опять за свое.

— Это…

— …не ответ, — заканчивает он за меня. Он склоняет голову, словно соглашаясь. — Потому что я знаю, каково это — убегать.

Мысль о том, что Инквизитор от чего-то бежит, настолько немыслима, что я почти смеюсь.

— Потому что, — добавляет он, понизив голос так, будто делится секретом, — Я знаю, какова цена побега.

Эта цена уже выжжена внутри меня.

Прежде чем я успеваю спросить что-то еще, он выпрямляется.

— Тебе нужен отдых.

Время откровений подошло к концу.

Я откидываюсь на подушки; разочарование борется с облегчением. В конце концов побеждает усталость.

Я протягиваю ему книгу.

Но он ее не берет.

— Оставь себе, — говорит он. — Ты заслужила ответы, которые в ней скрыты.

Инквизитор поворачивается к двери и хочет приглушить свет.

— Подожди. — Слово срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить. — Оставь свет. Я не хочу оставаться в темноте.

Он кивает, не оглядываясь на меня. Но его рука вцепляется в дверной косяк, костяшки пальцев белеют. Он переминается с ноги на ногу, и мне кажется, что он сейчас обернется. Но он этого не делает.

— Постарайся уснуть, — произносит он. — Твоим ранам нужно время, чтобы зажить.

После его ухода еще долго я пялюсь на закрытую дверь. Без него комната кажется слишком пустой, а сон слишком далеким.

Мой взгляд падает на книгу, лежащую возле моего бедра. Не знаю, хочу ли я получить спрятанные в ней ответы, но я не могу продолжать убегать. От правды. От самой себя.

От него.

Но когда я раскрываю ее, то обнаруживаю, что чернила выцвели от времени, а на всех полях теснятся плотные пометки. Но проблема не в этом. Я перелистываю страницу. Затем еще одну.

Вся книга написана на древнем языке.

Ну просто охеренно.

Вот они, ответы, которые я заслужила.

Прямо как его доверие.

Он не даст мне ни того, ни другого, пока я не докажу, чего стою.

Даже если я уже держу в руках его самую страшную тайну.

Это тяжелое понимание обрывает последнюю хрупкую нить, на которой я еще держалась. Слезы льются тяжело. Быстро. Они вырываются из меня так, словно мое горе просрочено, и они явились забрать те жалкие остатки меня, что еще сохранились. Я сворачиваюсь калачиком, позволяя книге упасть на пол. Я не в силах ее поднять. Не в силах встретиться с правдой, которую даже книга, похоже, твердо намерена мне показать.

Я позволила этому случиться.

Не только сегодня ночью.

В Уинтуре. Во дворце. Каждый раз, когда кто-то другой заслонял меня собой, потому что сама я не могла постоять за себя.

Кирен поплатился за это.

Как и Инквизитор.

Я больше этого не допущу.

Больше никто не прольет за меня кровь.

Слезы не останавливаются. Может быть, я этого и не хочу. Может быть, они ключ к моему воскрешению. Поэтому я отдаюсь им, пока не подкрадывается истощение, размывая ночь, делая её очертания мягче и утягивая меня в пространство между явью и снами. Я позволяю ему забрать меня. Но вопрос, который мне следовало задать Инквизитору, преследует меня и там.

Когда он нашел мою записку, зачем он заходил ко мне в спальню после полуночи?

ГЛАВА 23

Я выхожу из своей комнаты только для того, чтобы похоронить тело Кирена и начать Интерстис — традиционный период перед тем, как его душа окончательно обретет покой.

Но похороны — еще не окончательный уход. У меня ощущение, что я бреду в тумане. Чьи-то руки на моих плечах, чтобы я не упала. Ленора бормочет какие-то указания. Глухой стук гроба о плотную землю. Неправильность свежевырытой земли, которую заставили освободить место для чего-то, чему там не место. Для кого-то, кого там быть не должно.

А затем я снова прячусь в комнате. Возле окна.

Дожидаясь пения птицы, которое раздается только иногда, а потом на несколько дней исчезает. Все это время я молчу, потому что если закричу, то уже не остановлюсь никогда.

Я ковыряюсь в еде, которую Ленора трижды в день молча оставляет на подносе. И так продолжается до сегодняшнего полудня, спустя почти неделю мой желудок объявляет бунт и урчит так громко, что даже я сама не могу этого вынести. Но, когда я, наконец, заставляю себя выйти из комнаты, возле лестницы меня останавливает Талиесин, протягивая большую коробку.

— Это вещи Кирена, — говорит он, избегая смотреть мне в глаза. — Ты была указана, как ближайшая родственница.