Я задираю его рукав, ища ожоги от костра, волдыри, которые уже начали вздуваться, когда он умер.

Теперь там ничего нет.

Ни ожогов. Ни шрамов. Просто нормальная, здоровая кожа, если не считать еще одного скопления тех странных узоров, что он прячет.

Что-то хрупкое вспыхивает у меня в груди. Глупая, предательская искра надежды, которой я не заслуживаю. На языке вертится тысяча отчаянных, нелепых и страшных вопросов. Но я их не задаю. Вместо этого мой голос ломается, произнося одно-единственное имя:

— Кирен?

Инквизитор напрягается. Сожаление мелькает на его лице и мгновенно исчезает, гася искру надежды. Фатальность этого взгляда тяжелым грузом оседает в моих костях.

Кирен мертв.

Мне не следовало даже спрашивать.

И уж точно, блядь, не следовало надеяться.

Инквизитор переминается с ноги на ногу, словно собирается подойти ближе, потянуться ко мне. Пространство между нами сжимается, пронизанное обещанием утешения.

Но его руки остаются опущенными вдоль тела.

— Он не был таким, как я.

Не был.

Странно, как одно-единственное слово может звучать так бесповоротно.

Пошатываясь, я отступаю на шаг, отчаянно нуждаясь в дистанции между нами, но тут у меня подкашиваются колени. Ноги пронзает боль, разрывая ткани и мышцы, как будто огонь все еще не закончил со мной. Комната кренится набок.

Он ловит меня прежде, чем я падаю на пол.

— Я держу тебя, — бормочет он, его губы слишком близко к моему уху.

Возвращает меня в реальность. Снова спасает. За это мне хочется его возненавидеть.

— Я в порядке, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Он не утруждает себя спорами. Он просто подхватывает меня на руки, с бесящей легкостью, прямо как тогда, на поляне.

Но я не собираюсь убегать от этого. Чем бы это ни было.

Инквизитор опускает меня на край кровати и тянется к стеклянной банке с мазью.

— Нужно обработать твои ожоги.

Я издаю слабый звук протеста, который умирает у меня в горле, когда он опускается передо мной на колени.

Он откручивает крышку. Горький лекарственный запах настолько едкий, что я чувствую его на вкус, но его пальцы замирают над моей кожей. Выжидая.

— Вессика сказала, ты не хочешь, чтобы тебя трогал чужой человек, — тихо произносит он.

От того, как он это говорит, у меня щемит в груди. В его словах звучит понимание. А под ним — что-то яростное. Возможно, гнев. Или страх. Или та жестокость, которую лучше держать на коротком поводке.

— Не после… — шепчу я.

Я не договариваю.

Но он кивает.

— Скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Когда он, стоя на коленях, мягко втирает бальзам в мою кожу, мои мышцы напрягаются, и это не имеет никакого отношения к прохладе мази. Боль притупляется до терпимого уровня, и вместо нее остается только его прикосновение.

Его самообладание на долю секунды дает сбой. Ровно на столько, чтобы на поверхность вырвалось что-то беззащитное, прежде чем он снова берет себя в руки. Его движения размеренные. Контролируемые. Не задерживающиеся на коже дольше необходимого. Но в его лице, в глазах, в этом нежном, терпеливом прикосновении горит что-то трепетное, почти благоговейное.

Он сдерживает себя.

Я касаюсь его лба, наши взгляды встречаются и между нами возникает что-то удивительно откровенное и волнующее. Его дыхание меняется. Мое тоже. Прикрыв глаза, он прижимается головой к моей ладони. И на одну безрассудную секунду мне хочется прижаться к нему. Но только до тех пор, пока горе, свернувшееся у меня в груди, не наносит новый удар. А за ним следует чувство вины. Облегчение. Гнев. Желание.

Все это сплетается в такой клубок, что разделить эти чувства невозможно.

Я давлю всхлип, но он его слышит.

На его скуле дергается мускул, и он снова отодвигается. Я опускаю руку, но ни один из нас не отводит взгляд. Пространство между нами гудит от всего, о чем мы молчим.

Пока я не нарушаю тишину, признаваясь:

— Я не думала, что ты пойдешь за мной.

— Ты сбежала, — отвечает он, даже не поднимая глаз.

— Почему? — Мы оба знаем, о чем я спрашиваю на самом деле.

Он открывает рот, почти произнося слово, но оно так и не срывается с его губ, а потом опускает взгляд на мои раны и с убийственной сосредоточенностью возвращается к своему занятию. Как будто это то единственное, что удерживает его от ответа.

Какая-то часть меня не хочет, чтобы это было так. Та моя часть, которая жаждет почувствовать доказательство того, что я жива.

Но я никогда себе этого не прощу.

Только чтобы не потянуться снова к нему, я тянусь за книгой и прижимаю ее к груди, как спасательный круг.