Я никогда не рассказывала эту историю полностью и не была уверена, как все это будет происходить. Я хотела отстраниться от этого, как будто слова, слетающие с моих губ, ничего не значили, потому что если они ничего не значили, то они больше не могли причинить мне боль. И, конечно, это были всего лишь слова, но они рассказывают истории, а некоторые истории причиняют боль. Они бьют вас изнутри, в то время как все остальные просто слушают и слышат снаружи.

— Мне было восемнадцать, когда я встретила его, я выросла в тесном кругу людей, у нас были деньги, и их было много, но не так много друзей, и было много браков по расчету и связей, которые улучшали жизнь каждой семьи. Мой бывший, его зовут Тревор, он сын одного из старых деловых партнеров моего отца, — я объясняю, наклоняя голову из стороны в сторону, как будто хочу снять напряжение, которое, как я чувствую, нарастает в задней части шеи и плечах.

— Фамилия?

— Кармайкл, — я отвечаю. — Сначала наши родители договорились, что мы вдвоем сходим на несколько свиданий, и я знала, что с ним что-то не так, но хотела угодить своему отцу, поэтому выдержала. Со временем, я думаю, у меня начали расти чувства к нему, и я проигнорировала красные флажки. Он начал бить меня примерно через восемь месяцев после начала наших отношений.

Я чувствую, как все тело Торина напрягается рядом со мной, воздух вокруг нас становится таким густым от ярости, что я почувствовала ее на своей коже. Я перевожу взгляд на него, и если насилие и месть могут быть олицетворением, то я смотрела на это. Мускулы на его щеках напрягаются, когда он стискивает зубы, скрежеща ими во рту. В его серых глазах клубится ярость, напоминающая облака во время шторма.

— Я рассказала об этом своей маме, — говорю я им, отворачиваясь от Торина. — Она сказала мне, что это моя вина, что я недостаточно ему нравилась, а мальчики есть мальчики, что эти истерики прекратятся, если я доставлю ему достаточно удовольствия.

— Майя, — Торин рычит мое имя грубым и глубоким голосом, как будто ему одновременно больно и он в такой ярости, что не может себя контролировать.

— Это не важно, — отмахиваюсь я, зная, что мои родители подвели меня и деньги были для них важнее. — Я пыталась больше разговаривать с ними, но они не видели в этом проблемы, но Тревор продолжал делать это так часто, что я ожидала этого, даже несмотря на то, что пыталась заставить его остановиться, а когда попыталась уйти от него, он манипулировал всеми вокруг нас, так что мне некуда было идти. Он пообещал, что это прекратится, и на какое-то время это прекратилось.

Ретт сжимает и разжимает пальцы на столе передо мной, но остается спокойным, но Торин, каким бы молчаливым он ни был, я чувствую, как его переполняет напряжение. Я все равно продолжаю.

— Мои родители умерли, и я получила трастовый фонд, но после похорон узнала, что одним из условий наших отношений было то, что они будут переданы Тревору. Так что, когда они умерли, исчезли и все деньги, которые у меня были. Я не училась в колледже и у меня не было никаких умений, хотя Тревор и не позволил бы мне работать. Меня вырастили и обучили тому, чтобы я стала послушной женой.

Продолжая, я пощипываю кожу на кончиках ногтей, ненавидя необходимость рассказывать эту историю. Эта история пронизывает меня насквозь с каждым моим словом.

— Когда мне было девятнадцать, я забеременела Харпер. Последние восемь лет я просто пыталась выжить. Я боялась уходить, боялась того, что он сделает со мной и с ней, но потом он чуть не убил меня, и я поняла, что если бы он преуспел, Харпер была бы следующей. И если бы он не убил и ее тоже, она закончила бы так же, как я. Я не хотела, чтобы это произошло.

— Значит, теперь он ищет тебя? — вопрос задает Ретт, поскольку Торин смертельно спокоен, в глазах немного маниакальности.

— Тревор был опасен не только в одном смысле, я думаю, что его отец тоже, хотя у меня никогда не было никаких доказательств.

— Насколько опасный?

— Часть преступной организации, или общества, или что-то в этом роде, — говорю я. — Я не знаю, я так и не нашла доказательств, но и на Тревора, и на его отца работало много людей. Там были сотрудники корпорации, и были другие.

За столом воцаряется тишина, пока я внезапно не слышу хриплый тон Торина, в котором слышится резкая ярость, но при этом он произносится таким спокойным тоном, что напоминает мне шум моря прямо перед началом шторма. Когда оно выглядит неподвижным и спокойным, почти безмятежным, заставляя вас поверить, что оно безопасно, пока не набегают облака и не поднимается ветер, превращая эту спокойную воду во что-то смертоносное и жестокое.

И все, что он говорит, это:

— Я собираюсь убить его.

Тридцать восемь

Ее рука дрожит на столе, отчего вибрирует охлаждающая жидкость в кружке, к которой она не прикасалась с тех пор, как начала рассказывать свою историю.