— Я не могу расстаться с тобой, Кристиан, ведь мы и так не вместе.

— Значит, нам нужно снова сойтись. Прямо сейчас. Чтобы ты могла со мной расстаться. Потому что ты этого заслуживаешь. Настала очередь Мэрион бросить меня.

Теа вздрогнула, услышав это ласкательное имя.

— Я просто хотела сделать все по-человечески, — сказала она. — Ты мне все-таки дорог. И нам ведь ещё предстоит вместе работать.

— Возможно. Тебе, как я погляжу, придется работать побольше моего. Пойдем, я кое-что тебе покажу.

— Кристиан, я...

Он уже поднялся на ноги и направлялся к выходу из гостиной.

— Идем. — Глубокий, рокочущий голос, который когда-то разжигал в ней страсть, теперь звучал театрально и натянуто.

Он скрылся в коридоре: «Теа?» — Она мысленно выругалась и пошла за ним.

Кристиан стоял в дверях в самом конце коридора, где на стенах висели писаные маслом портреты жены, детей и его самого. Она приблизилась к нему.

Это была спальня.

Он указал на стену. Там, над кроватью, висела в рамке под стеклом акварель с букетом цветов.

— Эту вещь мой дед получил в подарок от немецкого полковника после капитуляции. Жене она нравится. Она ведь понятия не имеет, кто автор. Порой беспристрастное восприятие искусства — самое лучшее. Когда личность создателя не мешает чистоте ощущений.

— И кто же художник?

— Его зовут Адольф Гитлер.

— Ты шутишь.

— Возможно. Но ты чувствуешь, как сейчас изменилась картина?

Она не отрывала глаз от акварели. Постепенно стебли цветов начали превращаться в тонкие руки, в отчаянии тянущиеся к ней с мольбой о помощи. Желтые бутоны сделались человеческими головами, удушенными газом и залитыми рвотой, красные лепестки — потоками крови и разорванными лицами.

— Мой личностный тест показал высокий уровень воображения, — произнесла она. — Но мне пора идти, хорошо?

— Сейчас? И речи быть не может. Пойдем, прими душ. Давай мы...

— Нет, я не стану спать с тобой в постели твоей жены.

— Сначала сходи в душ. Дай мне посмотреть на тебя...

— Нет! — Она резко вырвала руку из его хватки. — Дрочите на пару со своим Адольфом, Кристиан! — и бросилась по коридору, слыша за спиной его шаги.

Сердце бешено колотилось, и до неё вдруг дошло, что она боится. Боится Кристиана, которого всегда считала безобидным, уютным медведем. Стоило этой мысли укорениться, как она словно что-то спустила с тормозов. Панику.

Вцепившись в перила, она скатилась по лестнице в прихожую, схватила с полки один сапог, сорвала с крючка пальто и выскочила на улицу.

Она бежала в одних носках, ощущая ступнями гравий в снегу, до самых ворот. Калитка поддалась не сразу; она ударила ногой по кованому железу и вскрикнула от боли. Но калитка распахнулась, и она вывалилась наружу, поскользнулась на тротуаре и вылетела на проезжую часть Блиндернвейен.

Ей просигналил автомобиль, который едва успел выровняться после заноса и промчался мимо.

Не оглядываясь, она бежала дальше, с комом в горле, устремив взгляд на огни многоэтажек впереди.

Лишь на оживленной Киркевейен она почувствовала себя в безопасности и остановилась. Присев на скамейку у автобусной остановки, она натянула свой единственный сапог и надела пальто.

И тут поняла, что пальто не её. А значит, и телефон, и кредитная карта остались в том доме. До отеля было далеко, и в одном сапоге туда не дойти.

Пульс больше не колотился как бешеный, паника отступила, и она почувствовала, как здесь холодно. Казалось, к ней возвращается и рассудок.

Что, собственно, её так напугало?

Картина, про которую она умудрилась вообразить, будто та меняется прямо у неё на глазах?

Нет, дело было не в картине, а в нем самом — он словно изменился, принял другое обличье. Превратился в Кристиана Боэнга, какого она никогда ещё не видела. В какого-то... она и сама не знала в кого; ведь не сделал же он ей ничего дурного.

Она застучала зубами от холода.

Возможно, это как раз то, к чему психолог велел ей быть готовой. Реакция на случившееся в машине там, наверху, на Грефсенколлен.

Она оглянулась. Посмотрела на светящиеся окна дома, так красиво возвышавшегося на холме. Будь она немецким полковником, она бы тоже выбрала этот особняк. Возможно, Кристиан сейчас стоит у окна и недоумевает, какая муха её укусила. Что бы это ни было, теперь наваждение прошло. Ей даже захотелось рассмеяться. Она попробовала тихонько усмехнуться про себя. Да, прозвучало вполне естественно.

Она поднялась и пошла обратно, уже представляя себе, как позвонит в дверь, как Кристиан откроет ей. Он тоже засмеется — своим добрым смехом. И раскроет объятия. Она юркнет в них. А потом они будут сидеть в теплой гостиной, поговорят по душам и всё прояснят. С попкорном и тертым козьим сыром.

Глава 66