Я уверял, что Прендик активно занят исследованиями, которые однажды могут сделать всех жителей Принесённого Ветром свободными от их биологического наследия. И однажды Совершённые смогут пустить нас в мир, который мы два раза отвергали, и сделают они это исключительно благодаря работе моего друга. Я хожу к нему так часто потому, что моё присутствие делает крепче его руку, моё одобрение доказывает ему, что мы верим в его умения. Я говорил Молиньеру эту ложь неоднократно, и он пока держал свои сомнения при себе и оставался моим другом.

Он не становился моим врагом до тех пор, пока я не совершил грубую тактическую ошибку и попытался сформулировать основные политические ориентиры на основе моральных убеждений. Поэт захотел править там, где преобладали бюрократы.

Я решил, что жандармерия (даже после проведённой Молиньером в октябре чистки) обладала силой, несоизмеримой с её обязанностями – слишком многие из её членов являлись бессердечными корыстными людьми, которые использовали своё положение как карт-бланш и свободно оскорбляли, запугивали, били и даже убивали других. Я приказал Молиньеру выявить всех таких людей и убрать их из рядов полицейских сил.

И вот тогда Молиньер стал моим врагом.

Формально он выполнил мой приказ, но те, кого он уволил, отправились на причалы и стали крушить рыболовные суда, принадлежавшие членам совета, рвать сети, расхищать груз. И никто из оставшихся жандармов не попытался их арестовать. Также никто из мародёров не был привлечён к судебной ответственности.

Пока нож Прендика аккуратно резал плоть бывшего Наварха, мой идеализм наносил моему теперешнему авторитету рваные раны, потому что я имел власть. Я отвергал льстивших мне стариков, а также молодых людей, вовлекавших меня в свои алчные планы и дававших мне безнравственные советы. И всё это благодаря тому, что мы сотворили с Прендиком, в результате чего власть Наварха стала принадлежать мне.

Пусть всё окажется успешным, молился я. Ведь я собирался использовать это.

Однажды ночью, когда я лежал в своей кровати с балдахином, ко мне во сне явился призрак Эммануэля Хуэрты в виде белой выдры и спел мне песню. Назавтра я снял все запреты, что были наложены на рыбаков острова Барбос-на-Мариголде – когда-то Осторожный Безмятежный обманул меня, сказав, что отменил их. Я издал указ, что любой, кто пожелает, может вернуться на Петлю Охранника – дни их насильственной ссылки закончились.

Я послал судно на Барбос, чтобы сообщить счастливые новости, но немногие из рыбаков поверили. Они знали, что Хуэрта никогда не вернётся к ним.

Отправленное мною судно вскоре вернулось домой, скользя по водам Прелестного Угольного Мешка. Его паруса выглядели непристойно, как запачканное бельё, его нос тупо и глупо рассекал пену, похожую на плевки. Я ожидал на пристани. Из жителей колонии ссыльных никто на берег не выгрузился, и шкипер сообщил, что снятие мной запретов для людей Барбоса ничего для них не значило, и это говорило об отсутствии у них проницательности и благодарности.

Через несколько ночей член экипажа с этого судна, которого я удостоил аудиенции, рассказал мне, что три рыбака из колонии сели на борт корабля, однако спустя час после того, как отчалили от Мариголда, их убили и выбросили за борт. Я поверил моряку, но не мог ничего сделать.

Тяжёлые дожди продолжали падать на нас, затапливая своей неистовостью и несмолкаемым шумом. Библейский потоп для последних людей на Земле, потоп, создаваемый невероятными осадками.

Когда дожди прошли, Прендик двинулся с Безмятежным дальше. Он отрезал ему кисти и приладил плечи к симметричному жёсткому телу. Из отрезанных кистей он начал формировать спинные плавники, обработав их в специальном химическом растворе. Посетив Прендика теперь, из-за запахов в операционной палате, я поднялся на этаж выше базового. Я смотрел на происходившее издалека – и буквально и в метафорическом смысле.

Однако, обладая властью Наварха, я старался держаться на расстоянии и от того зла, что творилось в Принесённом Ветром. Я продвигал свою программу реформ по принципу делай-то-что-сможешь-сделать. Но, казалось, меня окружают чужестранцы и непонимающие. Я приказал вырвать из гнёзд торчавшие на вершине стены у гавани штыри, чтобы на их холодных наконечниках больше никогда не покоились головы казнённых. И даже в этом не хотевшие думать люди противостояли мне.

Я послал бригады из захваченных фовистов, чтобы удалить пики из стены, под охраной жандармов. Однако те, сидя на лошадях, провоцировали кровавые стычки между разными бригадами, науськивали их, подбивали, чтобы они вырванными из стен пиками калечили себя. Только внезапно поднявшийся ветер и обрушившийся проливной дождь помешали этой случайно спровоцированной резне перерасти в небольшое восстание. До появления бурлящих водяных потоков жандармам пришлось застрелить несколько рабочих, когда толпа, вооружённая холодным оружием, решила направиться от прибрежной территории в город. Тогда же по городу в направлении Дворца сквозь дождь промчались две лошади со вспаренными животами, потеряв своих седоков. Покрытые слизью внутренности яркой краснотой блестели на мостовой. Как и в театре хирургии Прендика, я за всем этим наблюдал на расстоянии.