– Он не есть, – сказал Прендик однажды днём, находясь в моих апартаментах. – Боюсь, он теряет силы быстрее, чем приобретает их.

– Почему он не ест?

– Чтобы лишить нас возможности отомстить ему, Марк-Крайер, – ответил Прендик. – Какая-то часть его сознания функционирует, преследуя цель свести наши усилия к нулю. Он желает себе смерти. Но я борюсь с его волей, накачивая его наркотиками и кормлю внутривенно.

– И он становится крепче?

– Я не знаю, он ведь не естественное существо. Знаешь, что я услышал однажды о нём от простого рыбака?

– Нет. И что?

– Что Безмятежный и библейский Адам – это один и тот же человек. Рыбак утверждает, что Адам в действительности не умер, а странствует по Земле, проклиная своё падение и собственную кротость перед Богом после того, как был изгнан из Рая. Никто не знает, когда Безмятежный родился, поэтому старый рыбак верит в эту историю и считает, что Безмятежный и есть Адам.

– Легенда, – сказал я. – Легенда о необновляемом Адаме. Она принадлежит глубокой античности, но не заслуживает почтения.

– Ну, если это так, – ответил Ивз, – то мы с ней покончили.

– Да, надеюсь, что покончили. Ну, или необновляемый Адам на пути к своему концу. Вечному. Разрушая наши планы относительно него. Если необновляемый Адам и есть Безмятежный.

– Я не хотел бы терять его, когда мы закончим нашу работу. Если он умрёт, я хотел бы создать другое существо, похожее на него – только более аккуратно и не совершая ошибок. Теперь я знаю, как это сделать

Я ничего не ответил ему на это. К нему слегка вернулся прежний цвет лица после нескольких успешных ночей тяжёлого с пробуждениями сна, но он ещё на всё смотрел под каким-то кошмарным, перевёрнутым углом зрения. Перенёс ли Прендик свою любовь с памяти о дочери на другое своё детище? Фактически заключённый в Верховном Дворце своей страны, которой я якобы управлял, я не понимал, как он может так пристраститься к акуле, пускай и сделанной из человека. Возможно, гордость за собственные успехи, но никак не постоянная привязанность. Возможно, и спонтанное благоговение, но никак не любовь.

Когда наступило Рождество, устраивались старые празднества. И все молча признавали всеобщее перемирие.

Мужчины и женщины танцевали на улицах. Суда в гавани плавали под яркими, сделанными вручную, золотистыми и алыми знамёнами. Офицеры-жандармы в своих голубых мундирах, сидя на лошадях, торжественным парадом прокатились по набережной. Цоканье лошадиных копыт по мостовой сопровождалось весёлой, но в то же время и величественной музыкой, создаваемой барабанами, флейтами и сделанными из тикового дерева мандолинами (они были единственными представителями восточной культуры на острове Петля Охранника). Морские чайки кричали и кружили над рождественскими празднествами, паря в восходящих потоках воздуха, словно ожившие диакритические знаки на древнем бледно-голубом пергаменте.

В девять часов утра я вышел на балкон и сказал жандармам и посетителям, находившимся во дворе, что они также могут присоединиться к веселью. Перемирие было всеобщим и подлинным.

После этого я накинул плащ с капюшоном, и мы с Прендиком покинули Дворец. Мы прошли через несколько улиц с узкими розовыми домами к Больнице. Утренний бриз приносил аромат рома, и дети с криками носились по мостовой, непрерывно вбегая и выбегая из дверей зданий. Многие из них не обращали никакого внимания на уродства, с которыми родились, если только те не касались их ног и ступней. В таком случае они сидели на крыльце или подоконнике окон, куда их посадили родители, и кричали столь же энергично, как и другие. У детей с нормальными телами было мрачное выражение лиц, и они играли с тихой решимостью солдат.

Ни Прендик, ни я ничего не сказали ни детям, ни взрослым.

В Больничном Доме мы сразу приступили к делу.

Наступил день, когда мы должны были выпустить Безмятежного в воды Прелестного Угольного Мешка. В течение пяти дней Пендрик воздерживался от того, чтобы ввести своему созданию успокоительные или стимулирующие средства. Он понимал, что дальнейшая задержка с этим финальным тестом только усилит наше беспокойство.

– Есть вопросы по поводу – поплывёт или утонет, – сказал я.

Но Прендик, будучи сейчас слишком отвлечённым, мне не ответил, ну, или просто тактично промолчал. В любом случае, поводов шутить, даже вымученно, в этот затянувшийся рождественский день у нас уже не было.

Этот длительный эксперимент провалился.