Приглушённое ругательство, в котором я чётко узнала голос отца, мгновенно развеяло мою паранойю. Испытав облегчение сразу по нескольким причинам, я прислушалась к его тихому ворчанию: он покопался в кухонных шкафах, а через пару минут прошёл по коридору и открыл стиральную машину. Снова бормотание, затем звук того, как он перекладывает моё бельё в сушилку, а следом — глухие удары и поскрипывания: отец загружал свою порцию шмоток в стиралку и запускал оба агрегата.

Теряясь в догагках, с какого перепугу ему приспичило затеять стирку посреди ночи, я лежала молча, вовсю навострив уши, но он больше ничего делать не стал — просто ушёл к себе в комнату и закрыл дверь.

В конце концов я заснула, убаюканная привычной и до боли знакомой вибрацией древней стиралки и сушилки, несмотря на все те тревожные мысли, что роились у меня в голове.

***

— У тебя опарыш на рукаве, — промурлыкал Деррел.

Вздохнув, я смахнула его щелчком и проводила взглядом, как он пролетел по воздуху, шлёпнулся на обшитую деревом стену и сполз по ней на тускло-серый ковёр.

Мой день начался с эвакуации тела из больницы, затем была смерть в хосписе, на которую мы поехали только потому, что родственники никак не могли решить, в какое похоронное бюро обратиться. Сцена, на которой мы торчали прямо сейчас, в обычных условиях была бы довольно банальным самоубийством неизлечимо больного мужчины — запущенный рак поджелудочной железы. Он написал подробное, аккуратное электронное письмо своей семье, где объяснил своё решение, выразил им свою любовь и детально расписал пожелания насчёт захоронения и организации похорон. Но по жестокой иронии судьбы он опечатался в адресе почты, и родные это письмо так и не получили. Его обнаружили только через две недели после того, как он принял смертельную дозу обезболивающих. К этому моменту он превратился в омерзительное, кишащее опарышами месиво.

Из-за этого его последнее желание — пожертвовать своё тело науке — стало невыполнимым. Бедный чувак. Даже из этой ебучей болезни не получилось сделать хоть какое-то полезное дело.

Я доставила его в морг, зарегистрировала и отправила в холодильную камеру. Доктор Леблан сообщил, что у него сегодня суд, и до завтрашнего дня он вскрытия проводить не будет, а это значило, что мне абсолютно не хрен делать, кроме как сидеть и ждать очередного вызова.

Меньше всего на свете мне сейчас хотелось иметь свободное время, чтобы копаться в себе, думать и всё в таком духе. Мне на хрен не сдалось размышлять о событиях прошлой ночи или философствовать о том, насколько правильно или неправильно было с моей стороны грохнуть и сожрать того мудака из «Сейбертона». Мне нужно было быть постоянно занятой, но, как назло, люди дохли слишком вяло, чтобы обеспечить меня работой.

Не находя себе места, я поднялась в приёмную и заработала плюсик в карму у Ребекки, нашей секретарши, помогая ей с архивацией документов. Это убило от силы часа два, так что я вернулась в секционный зал и навела порядок в шкафу с припасами, составила список того, что нужно заказать, и переделала, по сути, всю мелкую и самую паршивую работу, которую обычно все откладывали или избегали.

Грязь на плинтусах в прозекторской уже давно мозолила мне глаза, так что я стояла на коленях и вовсю драила их щёткой, когда вдруг услышала, как открылась дверь холодильной камеры.

Нахмурившись, я выпрямилась.

— Ник? — позвала я. — Это ты?

Я вроде не думала, что у него сегодня рабочая смена, но кто ещё, блядь, мог припереться в холодильник?

Не дождавшись ответа через пару секунд, я поднялась и прошла из секционного зала в коридор. Дверь холодильной камеры была распахнута настежь. Шагнув в проём, я увидела Аллена: он в перчатках стоял над мешком для трупов на одной из каталок. Мешок был расстёгнут, и Аллен, судя по всему, вовсю там рылся.

Внутри у меня похолодело от дурного предчувствия. Это было то самое тело, которое я забрала из больницы, и вскрытие ему ещё не проводили. Но что, если кто-то из работников похоронных бюро всё-таки вякнул, что из пакетов с органами пропадают мозги? Мне никогда не казалось вероятным, что обычный живой человек вообще заметит отсутствие мозга. В конце концов, ни один нормальный человек в здравом уме не станет копаться в мешке с потрохами, чтобы проверить, всё ли там на месте.

— Аллен?

Он мельком взглянул на меня, переводя взгляд на тряпку и щётку в моих затянутых в перчатки руках.

— Доктор Леблан запряг тебя делать хоть что-то полезное?

Я ощетинилась, но изо всех сил постаралась сохранить внешнее хладнокровие. Аллен не любил меня, я не любила его — и точка.

— Нет, я сама решила, — отрезала я. — Эти плинтусы мне уже поперёк горла стояли.

Он издал короткий смешок, в котором сквозило то ли презрение, то ли недоверие.

— Хорошо, что ты этим занялась. Больше никто бы не стал, — произнёс он с явным намёком на то, что никто другой не опустился бы до ползания на карачках по полу морга. Он продолжал копаться в мешке вокруг тела. — Избавишь нас от необходимости вызывать клининговую бригаду, — добавил он.

— Ну да, я прямо универсальный работник, — бросила я, прикусив язык, чтобы не выдать что-нибудь более матерное.