Два часа — весь обеденный перерыв — ушли на согласование инструкций для присяжных и разбор оставшихся возражений, по которым судья Шьям раньше отложила решение. Когда все концы наконец были сведены, присяжных снова ввели в зал и там воцарилась тишина. Кора Кук подошла к скамье присяжных. Было почти три часа дня.

Она снова поблагодарила их за службу — бессмысленный жест, который уже ничего не значил. Присяжные устали и от своей службы, и друг от друга, и никакая фальшивая похвала их больше не впечатляла.

Кора тут же сменила тон и завладела их вниманием.

— По статистике ФБР, ежегодно в этой стране совершается двадцать тысяч убийств. Почти сорок процентов так и остаются нераскрытыми. Цифры тревожные, но сейчас отложим их в сторону. Из раскрытых убийств почти половина — пятьдесят процентов — основана на косвенных доказательствах. Никто не видел самого убийства. Никто не видел, как убийца нажимает на спусковой крючок, наносит удар ножом или бьет дубинкой. Очевидцев не было. А поскольку убийца не признался, детективы изучили место преступления и нашли следы. Каждый убийца оставляет доказательства. Пули и гильзы — для баллистической экспертизы. Кровь, сперму, слюну, пот, кожу — для анализа ДНК. Отпечатки пальцев, волосяные фолликулы, следы обуви — для криминалистики. И яд — для токсикологов.

Кора оставалась за небольшим пюпитром и лишь изредка поглядывала в записи. Она говорила прямо с присяжными, смотрела им в глаза — хорошо подготовленный оратор, прекрасно знающий материал.

— Элеанор Барнетт убили чрезвычайно коварным способом. Она проглотила яд, который десятилетиями считался излюбленным оружием отравителей. У таллия нет ни вкуса, ни запаха, ни видимых признаков. Он незаметен. Он может поступать в организм малыми дозами в течение нескольких дней или недель, почти не оставляя явных следов и зачастую, как в этом деле, сбивая врачей с толку, потому что они сталкиваются с ним крайне редко. Ни врачи, ни медсестры не имели причин подозревать, что этой милой, уважаемой женщине, лежавшей в больнице после страшной автомобильной аварии, тайком дают небольшими дозами яд, подмешанный в одно из ее любимых лакомств — имбирное печенье, купленное обвиняемым и принесенное его многолетней и преданной секретаршей.

— Теперь защита, по-видимому, хочет, чтобы вы поверили: кто-то другой, не обвиняемый, раздобыл яд, который можно достать только на черном рынке и который способен раздобыть лишь человек с дурными намерениями, а затем этот человек пробрался в палату мисс Барнетт и отравил ее печенье таллием. Как удобно. Как оригинально. Это сделал кто-то другой. Уверена, такую версию вы слышите впервые.

— Но зачем кому-то другому убивать Элеанор Барнетт? Дамы и господа, вопрос в мотиве. А мотивом была жадность. Кто мог получить выгоду от ее смерти? Ну, похоронное бюро, допустим, могло что-то заработать. Но трудно представить мистера Дугласа Грегга, распорядителя похорон, которого вы видели здесь на свидетельском месте, крадущимся в палату, чтобы убить ее, а потом самому же кремировать. Вы должны в это поверить? Нелепость. Такая же нелепость, как попытки защиты втянуть в это дело других добрых и невиновных людей и очернить их. Врачей, медсестер, санитаров, помощников, даже уборщиков — всех тех хороших людей, которые просто выполняли свою работу и пытались спасти ей жизнь, а теперь обвиняемый хочет, чтобы вы подозревали их всех. Поразительная наглость.

Одного взгляда на присяжных Саймону хватило, и больше он смотреть не хотел. Если Рэймонд считал, что в жюри у них восемь друзей, Саймон с удовольствием узнал бы, где сидит хотя бы первый.

— У кого был мотив? Кто хотел смерти Элеанор? — Голос Коры звучал громко, недоверчиво и разносился по залу.

Она отошла от записей и, набрав ход, обрушила на присяжных поток фактов, с которыми было невозможно спорить. Тайна вокруг подготовки и подписания завещания. Очевидная уверенность, что на кону большие деньги: иначе зачем обвиняемому было так старательно создавать траст, предназначенный для пожертвований ста двадцати благотворительным организациям? Зачем оставлять Клайду и Джерри Корсакам по сто тысяч долларов, если после этого для траста останется так мало? Зачем обвиняемому звонить своему приятелю Дирку Уилеру, настоящему специалисту по налогам и наследству, и просить совета для клиента со значительным состоянием? Зачем назначать себя адвокатом наследственной массы и одновременно адвокатом траста, не назначив других доверительных управляющих для независимого контроля? Зачем назначать себе пятьсот долларов в час — непомерную ставку для провинциального адвоката без опыта в сложных наследственных делах? По словам его собственной секретарши, таких денег ему никогда не платили.

Кора остановилась, посмотрела на присяжных с полным изумлением и спросила:

— Кто на свете стоит пятьсот долларов в час?