как только его устроил.

Чем дольше его оставляешь, —

тем труднее потом всё разгребать.

Ещё один зевок едва не выворачивает мне челюсть, пока я пробираюсь через густой лес, вооружённый и готовый ко всему. Но мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не прожечь взглядом дыру прямо в затылке Дома. Вообще-то я считаю себя человеком, которого трудно разозлить, но было несколько не самых славных случаев, когда я всё-таки закипал до предела. А сегодня утром? Сегодня я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не вскипеть.

Сначала он пытался отпугнуть Иден, чтобы она не ехала домой с нами, потом демонстративно игнорировал её в игровой комнате, а сегодня на рассвете вытащил меня из дома, прежде чем я успел хотя бы урвать утренние обнимашки. Дом действует мне на последний нерв.

Ему повезло, что я такой уравновешенный.

Не из тех, кто держит обиду. На самом деле только благодаря моему профессионализму я до сих пор не устроил ему старую добрую взбучку. Не-а, можешь не сомневаться, я всё это время думал исключительно о задании и смотрел на деревья — а не на Иуду справа от меня.

Хотя я благодарю каждую свою счастливую звезду за то, что он не идёт у меня за спиной.

Потому что у меня уже почти не осталось мест, куда он ещё не успел воткнуть нож.

— Итак, — начинает Дом, нарушая четырёхчасовое молчание между нами. Он кивает на реку полевых цветов, текущую между деревьями. — Мне стоит нарвать тебе красивый букет, чтобы вытащить твою задницу из собачьей будки? — смотрит он на меня и приподнимает бровь. — Или тут уже дело тянет на дорогой браслет с бриллиантами?

Я моргаю, фыркаю от смеха, а потом не могу удержаться и закатываю глаза.

— Ты прекрасно знаешь, что я не стану носить браслет с бриллиантами, — проверяя свой MK 16, я с чопорным фырканьем добавляю: — Без подходящих серёжек.

Уголок его рта ползёт вверх в полуулыбке, и я хмурюсь… потому что от этого мне тоже хочется улыбнуться. Проклятье. Ненавижу, что он так умеет — заставляет меня смеяться, хотя ещё даже не извинился. Но нет, для этого капитану Слэйду пришлось бы действительно признать свою неправоту, а я никогда не встречал человека, который был бы настолько убеждён, что всегда прав. Или настолько жесток к себе, когда выясняется, что всё-таки ошибался.

Но, прежде чем до него это дойдёт, суровой реальности обычно приходится как следует врезать по его толстой башке.

Я опускаю винтовку и одновременно поднимаю укоризненный палец, точь-в-точь как когда-то делала моя мама.

— Даже не пытайся просто замять всё, что произошло за последние несколько дней, я… — обрываю себя, стиснув зубы.

Не-а. Нет смысла так заводиться. Я спокоен. Ветерок над кукурузным полем.

Сегодня вечером я вернусь в Бристлбрук и помогу Иден освоиться. Не имеет значения, что Дом, похоже, из кожи вон лезет, лишь бы держать нас подальше друг от друга. Не имеет значения, что он ведёт себя с ней грубо, злобно и мелочно и совершенно не хочет даже задуматься о том, что она могла бы значить для нас.

Это. Не. Имеет. Значения.

Вообще.

Я резко разворачиваюсь и иду вперёд через подлесок.

Дом вздыхает. Вздыхает так, будто это я тут проблема.

— Слово называется «злой», Бо. Повтори за мной: «Я. Злой». Мир от этого не рухнет.

— Может, просто сосредоточимся на том, чтобы замести следы? Я не против тишины. Очень даже не против, — пригнувшись под низкой веткой, я вглядываюсь в зелень.

Дом идёт следом, прикрывая мне спину.

— Нет? Тогда попробуем что-нибудь попроще. Например: «Ой, Дом, я вот-вот тебе ебало перекрою̀», — передразнивает он меня с самым отвратительным акцентом, который я слышал в жизни. — «Господи боже, да я за всю свою жизнь ещё ни разу так не бесился».

— Я так не разговариваю. Я никогда так не разговаривал, — останавливаюсь и ошарашенно смотрю на него.

Дом закатывает глаза, а потом продолжает тем же преувеличенным протяжным говорком:

— «Ну здрасьте, мисс Иден. А вы румяная, как спелый персик. Давайте-ка отведём вас на ферму, и ещё до конца этой ночи я сделаю так, что вы будете босая и беременная».

При упоминании Иден я снова стискиваю зубы.

— Вообще-то «румяная, как выпечка», и ты ни капельки не смешной.

Дом ничего не отвечает, только бросает на меня сухой взгляд искоса, и я добавляю:

— Я не злюсь.

— Ну да, — бормочет он себе под нос, затем останавливается. Приседает, чтобы изучить землю. Стирая ладонью отпечаток ботинка в грязи, он поджимает губы.

Беспокойство вытесняет моё раздражение.

— Они не выследили нас, Дом. Мы бы уже их увидели. Или хотя бы какие-нибудь их следы.