Просыпаюсь медленно и неохотно. Я будто окружена облаками — белыми, пушистыми и тёплыми. Моргаю, давая глазам привыкнуть. Кровать. Я лежу в настоящей, самой что ни на есть настоящей кровати. Когда двигаюсь, пытаясь найти очки, простыни шелковисто скользят по коже.

По моей голой коже.

Замираю, а затем резко отбрасываю одеяло. На мне всё ещё длинная блузка на пуговицах, но грязных брюк нет. Щёки вспыхивают.

Проклятье. Кто из них меня раздел?

Пошарив рукой, нахожу очки на прикроватной тумбочке и надеваю их. Комната большая, на удивление большая. Меня это нервирует. Большая комната означает большой дом, а большой дом — во всяком случае, такой, которым явно постоянно пользуются, — всегда становится мишенью.

Но сквозь сонный туман в голове я вспоминаю, как они говорили, что их дом скрыт от дронов. Как им это удалось? От этого воспоминания тревога немного отступает.

В комнате всё из тёмного дерева и выдержано в глубоких, роскошных оттенках. В дальнем углу стоят книжный шкаф и письменный стол, а чуть ниже, у потрескивающего камина, великолепно устроена небольшая зона отдыха.

Боже. Здесь потрясающе.

После нескольких лет жизни в пещере эта роскошь кажется почти непристойной.

Плотные тёмно-синие шторы тянутся от потолка до пола и наполовину раздвинуты на больших окнах. Яркий свет говорит о том, что уже давно перевалило за полдень. Должно быть, я проспала почти сутки.

Слева от меня есть дверь, и, на мгновение закрыв глаза в короткой, полной надежды молитве, я выскальзываю из кровати и направляюсь к ней. Я стону от восторга, увидев роскошную ванную комнату с подогреваемым полом, душем, в котором поместился бы небольшой слон, и отдельно стоящей фарфоровой ванной, которая так и просит в неё погрузиться.

Справив нужду — туалет работает, — я мою руки, хотя по привычке не поднимаю головы. Зеркало большое и словно требует моего внимания, но я даже не хочу знать, как выгляжу. Пока нет. Прошло много времени с тех пор, как я видела себя чем-то бо̀льшим, чем размытое отражение в озере, и я хочу сначала привести себя в порядок, прежде чем знакомиться с собой заново. Слишком долго я жила в тяжёлых условиях, почти без еды. Красавицей я никогда не была, но всё равно боюсь увидеть, какой урон нанесла мне такая жизнь.

Я замечаю большую мужскую рубашку на пуговицах, висящую на вешалке рядом с раковиной, и морщусь. Носить их одежду кажется странным, но это всё же лучше моего собственного грязного, испачканного кровью наряда. С тоской посмотрев на ванну, оставляю очки возле раковины и, прихрамывая, иду к душу. Я не знаю, сколько именно проспала, но хочу выйти из ванной и одеться до того, как они придут меня искать.

Быстро раздеваюсь и включаю душ, расплываясь в улыбке, когда из него с силой обрушивается вода. Поскольку заменить повязки мне нечем, я оставляю их на месте. Надеюсь, позже Бо поможет их поменять.

Войдя в клубящийся пар, я ахаю, когда обжигающе горячая вода касается кожи, а затем смеюсь — звук выходит хриплым и непривычным. Мне требуется несколько минут, чтобы достаточно успокоить восторг и осмотреть всё, что здесь есть. Ароматные шампунь и кондиционер, роскошные гели для тела, совершенно новая бритва, средства для отшелушивания… Я довольно вздыхаю.

Знакомый голод, грызущий меня изнутри, наконец вынуждает покинуть это горячее блаженство. Интересно, есть ли у них ещё сыр? А может, даже какая-нибудь другая еда. Настоящая еда. Ни один из мужчин точно не выглядел измождённым. Все трое были крепкими, сильными и явно здоровыми. Чтобы поддерживать такую мышечную массу, требуется немало еды. Я жила на фруктах и овощах, которые удавалось выращивать в своём огороде, и на редкой рыбе или кролике, которых получалось поймать. Со временем у меня выходило всё лучше, но мяса всё равно почти не было.

Вытерев волосы полотенцем, я натягиваю белую шёлковую рубашку. На мне она длинная, но всё равно едва доходит до середины бедра. Чистого бюстгальтера или нижнего белья нигде нет, но я не собираюсь снова надевать грязное бельё после того, как наконец-то помылась. Наверное, его вообще лучше сжечь. Я нервно прикусываю губу, чувствуя себя слишком открытой.

Прекрасно.

Впрочем, вряд ли это их вина, — нервно убеждаю я себя. Они ведь не ждали гостей.

Беру очки с раковины и, немного поколебавшись, стираю запотевшую дымку с зеркала.

Длинные тёмно-каштановые мокрые волосы спутанными прядями обрамляют лицо, настолько бледное, что оно кажется почти прозрачным. Влажные кончики делают непристойные вещи с моей белой рубашкой, поэтому я быстро скручиваю волосы в небрежный пучок и закрепляю последней резинкой, досадуя, что здесь нет ни щётки, ни расчёски, чтобы укротить эту копну.

Скулы и линия челюсти резко выступают, и я морщусь. За последние несколько лет я сильно похудела — слишком сильно, чтобы это можно было назвать здоровым. Мой и без того довольно широкий рот теперь кажется мне просто нелепым. Я вздыхаю. Я всегда гордилась тем, что хотя бы выгляжу аккуратно и опрятно, но теперь из-за волос и одежды не могу добиться даже этого.