В следующем семестре она перебрала все чувства, какие только могла испытывать к Питеру: разочарование, злость, обиду, тоску — целую вереницу безответных терзаний. Но сильнее всего её мучило недоумение. Все стены снова поднялись. Её выставили на холод. Между ними разверзлась пропасть, и Элис не понимала, чем её создала.

Затем она отправилась в Венецию. В Венеции произошло несколько событий, и Элис почувствовала, что всё ускользает у неё из рук. Позднее она поняла: тогда всё и началось; в тот момент она узнала, что, когда дело касается профессора Граймса, сказать «нет» она действительно не способна.

Потом она вернулась, всё пошло наперекосяк, и весь последний год при встрече с Питером в коридоре Элис не могла не опустить глаза.

Когда всё рушилось, Элис всё-таки попыталась исправить положение. Пусть протокол засвидетельствует: от любви она не отреклась без борьбы; действительно пыталась сесть, всё обстоятельно обсудить и понять, что происходит. Питер продолжал её избегать, поэтому она опустила записку в его почтовую ячейку. Положила поверх всей корреспонденции — там он не мог не заметить. Она написала, что они давно не виделись. Спросила, как он. Предложила встретиться. Выпить чаю. Поговорить.

Он увидел записку. Элис знала это, потому что на следующее утро проверила — записка исчезла. Питер знал, что она сделала шаг навстречу. Просто так и не ответил.

Будь у неё тогда совершенная память, Элис могла бы перебирать их встречи — все поздние ночи, все улыбки — в поисках подсказок или хотя бы утешения в воспоминаниях. Но теперь у неё оставались лишь ледяные кивки в коридоре; сухие приветствия; полы его пальто и затылок, когда он торопливо выходил за дверь.

А потом сплетни; намёки, смех. Шаги, затихающие в коридоре.

Тем летом философ Дерек Парфит опубликовал крайне спорную книгу «Причины и личности», и некоторое время в Кембридже и Оксфорде говорили только о ней. Элис читала с огромным интересом. Книга и правда помогла разобраться во многом, что её смущало. В «Причинах и личностях» излагается редукционистская концепция тождества личности: иными словами, никакой особой сущности личности, неизменной на протяжении всей жизни, не существует. С помощью мысленных экспериментов, включающих пересадку и разделение мозга, а также телетранспортировку, Парфит утверждает, что качества, которые мы считаем определяющими личность, — например, психологическая связность — на самом деле не лежат в основе никакого более глубокого факта. Мы можем состоять из тех же клеток, сохранять непрерывность тела и воспоминания о прежних версиях себя. Но это всё. Никакого дополнительного факта нет — никакого сущностного «нас», парящего призраком. С версией себя десятилетней давности нас связывают примерно такие же отношения, какие могли бы связывать с братом или сестрой.

Элис не слишком разбиралась в философии морали и сомневалась, что несколько мысленных экспериментов с телетранспортом способны опровергнуть идею бессмертной души, однако эта точка зрения дарила свободу. Помогала понять, что она никогда по-настоящему не знала Питера, как и он не знал её. Элис была знакома лишь с одной его версией в краткий миг времени. Но без тех туманных воспоминаний, без исторического факта, что когда-то она беспомощно хихикала, уронив голову Питеру на плечо, нынешнюю Элис почти ничто не связывало с той Элис Ло, которая влюблялась в Питера Мёрдока. А если человек способен постоянно изобретать себя заново, отрезать части, которые причиняют ему боль или заставляют стыдиться, — как вообще можно по-настоящему узнать другого? Неужели все люди — живые парадоксы, поддерживающие иллюзию ровно столько, чтобы пережить соприкосновение с окружающими? Неужели в конечном счёте человек — всего лишь череда лжей?

И если это правда — какая тогда разница, что у вас было за прошлое, какую любовь вы разделяли? Лестница исчезла; доски собрались заново, и душа, которую вы успели узнать, стала свежесочинённым вымыслом. Выходит, вполне возможно — и даже обычно — смотреть в глаза тому, в кого влюблялись, с кем проводили каждую минуту бодрствования, чьё дыхание стало таким же знакомым, как собственное, — и вовсе его не узнавать.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Элис?

Она застыла.

Она моргнула, глядя на свою руку. Это ей не мерещилось; рука и впрямь лежала так. Элис не собиралась действовать, лишь перебирала варианты, ещё не закончила рассуждение, это было только «что, если», не то, чего ей хотелось…

Но это была её рука, и в ней лежало зелёное яблоко.

Если не она его схватила, тогда кто?

— Я не хотела… — Элис отбросила яблоко и потянулась за красным. — Погодите… я выбираю…

Но Ткачиха щёлкнула пальцами, и оба яблока вместе со столиком исчезли.

— Игра окончена.

Питер выкрикнул:

— Элис, какого хуя?