Тогда у них даже появился собственный условный язык — идиотская смесь символической логики, которую просто смешно было произносить вслух, и французского, которым владела только Элис и который Питеру казался забавным. Вместо настоящей французской речи они часто гнусаво гудели. Эффективностью этот язык не отличался, зато смешил их; благодаря ему они ещё сильнее чувствовали, будто существуют в отдельном от всех остальных мыслительном пространстве и вскоре совсем исчезнут в собственном символическом порядке, где уже никто, кроме них двоих, не сможет их понять.

Часто они скатывались в бессвязный хохот. О, как она любила его смех. После полуночи наступал час, когда разум мутился и они начинали хихикать над всем подряд, но иногда Элис говорила такую нелепость, что Питер взрывался беспомощным смехом всем телом. Смех сотрясал его, сбивал дыхание с ритма, заставлял размахивать руками, выставив локти перед грудью, словно, не попытайся Питер удержать себя воедино, смех разорвёт его на миллион кусочков. Когда Питер смеялся, Элис будто окатывало всем теплом солнца — ведь это она его рассмешила, произнесла слова, которые так удивили и обрадовали его, что он не мог даже дышать.

Было время, когда ей хотелось только одного — смешить Питера Мёрдока.

Не реже во время работы они погружались в счастливое молчание. Могли часами не произносить ни слова — настолько естественный, уютный ритм сложился у них рядом друг с другом. Для компании Элис хватало уверенного поскрипывания мела Питера возле неё. Она не одна. Она в безопасности. В этой вселенной есть хотя бы ещё одна душа, которая колеблется на той же частоте. И, пожалуй, счастливее всего Элис чувствовала себя именно тогда — как это прекрасно, иметь друга, чьё молчание обожаешь.

Но неважно.

Всё это случилось прежде, чем Элис начала помнить абсолютно всё, поэтому теперь оно казалось ей лишь туманом. И даже сохранись воспоминания, она подозревала, что прошлое всё равно выглядело бы нелепо далёким — словно та жизнь принадлежала двум совершенно другим людям: более юным, счастливым, невинным. Они и были другими. Возможно, дальними родственниками нынешних. С отдалённым сходством.

Как быстро всё меняется. Семестр закончился. Проект завершился. Профессор Граймс выступил в Брюгге и ему аплодировали стоя; Элис и Питеру больше незачем было вкалывать в лаборатории до полуночи. И Питер тут же отдалился.

Элис понадобилось непозволительно много времени, чтобы понять намёк. Вот дурочка — она считала, что их дружба не ограничивалась лабораторией, что возникшее за все эти полуночные часы никуда не исчезнет. Думала, он чувствовал то же самое. Общих занятий у них не было, но она изобретала причины случайно с ним пересечься. Начала подолгу сидеть в аспирантской гостиной — вдруг он зайдёт за кофе. По будням заглядывала к халяльному фургончику в надежде застать Питера за его привычной картошкой с карри. Никакой определённой цели она не преследовала. Ничего столь конкретного, как совместный ужин. Ничего столь дерзкого. Она не заглядывала так далеко; сам вопрос даже не успел обрести форму. Элис лишь хотела услышать его смех.

Но его там никогда не было.

Винить его было не в чем. Расписания преподавательских занятий у них не совпадали. Общих лабораторных заданий не было, как и общих курсов. Им незачем проводить время вместе — разве что ей это нравилось и хотелось продолжения. Но он не обещал ей своего времени. Ничего ей не был должен. Он был занят, как и все они, а по мере того, как обязанности удваивались, становился ещё более занятым. Элис не могла его за это упрекать.

Однако этим не объяснялось его поведение в те редкие минуты, когда их пути всё-таки пересекались. В коридоре — один выходил из кабинета Граймса, другой собирался войти — Питер лишь кивал. На общих кафедральных мероприятиях они обменивались исключительно пресными любезностями. Привет, как дела? Нормально, да всё по-старому, пашу без продыху… Отлично, да, рад тебя видеть, пока. Элис шутила, ссылалась на понятные лишь ему вещи, но Питер не смеялся — или не слышал. Она часто медлила у двери, надеясь выйти вместе с ним, а он проходил мимо, не замечая её.

Как унизительно она мешкала, надеясь на его внимание, — словно собака, которая не понимает, что хозяин её бросил, и всё возвращается. Питер не был с ней груб. Напротив, держался безупречно вежливо, улыбаясь той самой классической улыбкой Мёрдока. Одаривал Элис той же доброжелательной внимательностью, что и любого незнакомца.

Но от этого было больно, ведь она считала, что они друг другу совсем не чужие.

И когда наконец до неё дошла правда — Питер не хотел её видеть и не считал кем-то особенным, — Элис всё равно не могла её осмыслить. Она не понимала, как можно так надолго и так широко распахнуть перед кем-то свой разум, а потом снова захлопнуть его.

Ей хотелось спросить, что случилось, но сформулировать вопрос не по-детски она не могла. Почему я тебе больше не нравлюсь? Почему ты больше не хочешь со мной дружить? Вопросы с детской площадки; жалкое нытьё. Она их не задаст, не подтвердит Питеру, что слишком скучна для его внимания.