Закон исключённого третьего утверждает: высказывание либо истинно, либо ложно. Никакой туманной середины не существует. По словам Аристотеля, предложения могут быть двусмысленны по содержанию, но не по истинностному значению. Следовательно, высказывание о том, что Элис и Питер — друзья, либо истинно, либо ложно. Оно не может быть некой загадочной третьей сущностью.

Классической логике угрожает множество проблем. К примеру, парадокс кучи, или сорит, и парадокс лжеца — сложные загадки, которые вынуждают её пересмотреть само понятие истины. Классическая логика до сих пор не нашла ответа и на парадокс Рассела — он слишком сложен, чтобы объяснять его здесь, но связан с противоречием в теории множеств. Особенно плохо классическая логика работает как язык человеческих отношений — запутанных, сложных и часто расположенных как раз в том самом исключённом третьем: в пространстве, где никто не прав и никто не виноват, где ничто нельзя назвать ни истинным, ни ложным. Иными словами, классическая логика не знает, что делать с высказыванием:

S: Питер и Элис — друзья.

ЭЛИС НАВСЕГДА ЗАПОМНИЛА МГНОВЕНИЕ, когда впервые увидела Питера Мёрдока. Михайловский семестр, два года назад. Кембридж был великолепен в золотом осеннем солнце. Ветер приятно холодил кожу, листья едва заметно краснели, и это всегда радовало Элис: конец лета означал начало нового семестра, новые занятия, новых преподавателей и однокурсников. Возможность заново себя изобрести и стать той, кем она мечтала быть.

На их курс приняли шестерых аспирантов, но в тот день за чаем во дворе позади кафедры собрались лишь пятеро. Прижимая к груди чашки с блюдцами, они осторожно знакомились. Белинда Уилкокс — настоящая английская роза, чьи золотисто-рыжие волосы и точеный нос вызывали у Элис отчаянную зависть; француз и итальянка, чьих имён она не расслышала в общем гуле; и Кэлвин Бейли, такой же, как Элис, американский эмигрант из Мичигана, столь же беспомощный перед всеми этими ложечками, блюдцами и щипцами, без которых, оказывается, чашку чая не приготовишь.

Светская беседа оставалась учтивой и бессмысленной. Элис была слишком занята тем, чтобы у неё не тряслись руки, и почти молчала. Здесь она чувствовала себя донельзя чужой: американские университеты, конечно, прекрасны, но в них не было истории, не было традиций, и перед её отъездом в Лондон научный руководитель из Корнелла действительно пригласил её на официальный ужин и научил пользоваться столовыми приборами. Непринуждённые блеск и лоск новых сокурсников заставляли её чувствовать себя вдвойне убогой. Даже европейцы, казалось, владели британским английским лучше неё; Элис едва поспевала за разговором. Она не знала, что такое трайпос, по-прежнему говорила «математика» в единственном числе, не понимала, что имеют в виду, когда упоминают Милл или Питерхаус. Утром она надела своё лучшее летнее платье — жёлтое, с оборками и кружевным воротничком, обычно придававшее ей уверенности, — но теперь, среди элегантных коллег, одетых в тёмное, казалась себе дешёвым кричащим нарциссом.

Элис постаралась подавить тревогу и сосредоточиться на Белинде, хотя вблизи та ослепляла так, что слова застревали в горле. Солнце то и дело играло на её ресницах совершенно нечестным образом: ну как ресницы могут быть одновременно такими тёмными и сияющими? Белинда рассказывала о студентке из Китая, которую курировала летом:

— Английский у неё был нормальный, и сама она очень милая, вежливая и всё такое, но, боже мой, она никогда не разговаривала. Только пищала своим заискивающим голосочком: Да, Белинда или У меня всё отлично, Белинда, — и меня это ужасно злило. То есть меня злило, что она такая неинтересная, потому что скука — качество, которое я считаю непростительным. А в середине лета она вдруг призналась, что её отец — один из богатейших людей Тайваня, настоящий миллионер на недвижимости, который не одобряет женщин в науке, и она сказала ему, что приехала на курс истории искусств, а сама тайком изучала магию! Можете представить?

Что-то в этой истории заставило Элис невзлюбить Белинду, хотя сразу объяснить причину она не могла — тем более что развязка вроде бы доказывала: Белинда не расистка, да и все вокруг так громко смеялись. Как бы там ни было, Белинда втянула в свою орбиту всеобщее внимание; сбежать в другой разговор было невозможно.

— Ты и бакалавриат здесь окончила? — сумела спросить Элис.

— О нет, я училась в Оксфорде. — Белинда прищурилась, глядя на неё. — А ты из… какого-то места в Штатах?

— Из школы гостиничного дела, — пошутила Элис и тут же пожалела. Здесь никто не понял отсылки; если честно, в Америке её тоже никто не понимал. — То есть… из Корнелла.

— Я слышала много хорошего об этой программе! Ты работала с Зоаром?

— Нет, несколько лет назад он стал почётным профессором. У его жёны случился инсульт, и он сидит дома, ухаживает за ней…

— Какой ужас. А я всё гадала, почему он вышел из того коллективного сборника. Как она себя чувствует?

— Говорят, теперь гораздо лучше. Они завели собаку, она помогает… э-э, справляться с депрессией…