— Только в руки. Я попытался поймать — не знал, что он заряжен. От удара током меня скрутило в судорогах на полу, а волосы несколько часов стояли дыбом. Я никогда не видел, чтобы он так смеялся.

— В мою голову он ничем не швырялся. — Элис не могла решить, что испытывает: превосходство или зависть.

— Да всего один раз, тем конденсатором, — сказал Питер. — А в остальном в основном, ну, словами.

— Точно. Ты для этого не годишься. На тебя зря тратят стипендию. Такое чувство, будто ты сам здесь учиться не хочешь.

— О да, это он любит. Как-то между делом сказал, что я ничего не стою, пока не выучу немецкий.

— И ты выучил?

— В тот же день купил разговорник и просидел над ним всю ночь. — Голос Питера сорвался, и Элис встревоженно глянула на него, но тут поняла: его душат не рыдания, а смех. — Наутро я поздоровался: «Wie geht’s», а он… а он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Lebensmüde, — сказала Элис.

— Sitzfleisch, — сказал Питер.

Их снова разобрал истерический хохот.

— Боже. — Элис прижала ладони к лицу. Отняла — они были мокрыми. Она плакала от смеха. Такого с ней прежде не случалось; она не знала, что люди и правда плачут от смеха. — Услышь кто-нибудь наш разговор, нас действительно сдали бы декану.

— О, ещё бы! Неподобающие отношения между преподавателем и студентами. Злоупотребление властью. И всё такое.

— Ненавижу такие слова. Будто мы дети.

— Беспомощные жертвы.

— Не понимали, на что подписывались.

— С широко закрытыми глазами. — Питер покосился на неё. — Знаешь, я был у него на похоронах.

— Да ну? Серьёзно?

— Не на настоящих похоронах. Не с семьёй и всем таким. Только на университетской панихиде.

Элис вспомнила, как увидела приглашение, очень долго на него смотрела, а потом изорвала в мелкие клочки.

— Наверное, забыла прийти.

Ложь была очевидна: Элис ничего не забывала, но Питер не стал допытываться.

— Вот как. Я тебя там не видел.

— И как всё прошло?

— Так странно, — сказал Питер. — В надгробных речах рассказывали, каким добрым, великолепным и щедрым он был, — обычные слова, знаешь, ими можно описать кого угодно. Глава колледжа назвал его легендарным учителем. Хелен Мюррей встала и наговорила кучу банальностей о его великом уме. Знаешь, как он называл её за спиной?

— Женой, которую взяли на работу в придачу к мужу и которая притворяется учёным?

— Ну… и так тоже. А ещё — Тэтчер без задницы.

Элис фыркнула.

— В общем, — продолжил Питер, — я всё думал: только мы его знали. Всего целиком. Хорошее, плохое, уморительное — все противоречия. Настоящего его. Самим собой он бывал лишь в лаборатории. Даже в худшие минуты. Даже когда раздражался, когда издевался над нами, и так далее. Для него имело значение только одно — найти истину. Он плакал и простирался ниц перед истиной. И нам довелось узнать эту его сторону. Я чувствую, что мне очень повезло.

— Боже. — Элис провела ладонями от лба к подбородку. — Какой же он был тиран.

— Но наш тиран.

— Ага.

— В смысле, мы из-за него в Аду.

— Ради него.

— Точно.

Они смотрели друг на друга с братской нежностью пехотинцев, которые проделали очень долгий путь и которых объединяла любовь к одному полководцу. Элис подумала: быть может, так чувствовали себя афиняне, когда брели домой после разграбления Трои, проведя десять лет вдали от жён и детей и совершив всё это лишь ради Агамемнона. Они не могли сказать, стоила ли битва такой цены и ради чего вообще велась. Но испытания — этот предельный опыт, которого никто в мире больше не мог понять, — наверняка должны были что-то значить. В самой способности выдерживать крайности была своего рода доблесть. Доказательство характера. Что-то в таком духе.