Но здесь и таилась величайшая загадка. У Элис были эти воспоминания — они относились ко времени до татуировки, поэтому во всех подробностях рассмотреть их она не могла, однако знала: они существуют. Её голова, склонившаяся на его плечо; его пиджак, наброшенный ей на плечи. Как он отбивал чечётку по полу лаборатории и во весь голос пел мелодию, которую она только что начала напевать. Как они перебрасывали через комнату мел, когда у кого-нибудь кончался; как тянулись, промахивались, и мел падал на пол, рассыпаясь на кусочки. И их изнурённый, безумный смех поздними часами, когда смешным казалось всё; тот истерический смех до боли в ребрах, после которого невозможно дышать.

Всё это было. Она ничего не выдумала. Элис присутствовала там; она знала, каково это — рассмешить его.

Так что её можно простить, если когда-то она хотя бы раз обманулась и решила, что уже заслужила место во внутреннем мире Питера. Что наконец сможет пробиться сквозь его панцирь и вскрыть то, что он прятал от остальных.

В случае Питера это искушение возникало всегда. Он умел заставить тебя почувствовать себя такой важной. Близость к нему обдавала сиянием. Безраздельная сила его внимания действовала как наркотик. Он смеялся над твоей шуткой или ходил за тобой по пятам, расспрашивая о работе, и ты думала: я приручила дикаря. Но он неизменно отстранялся, а ты гадала, что сделала не так. Обидела его? Сказала что-нибудь не то? Или просто оказалась недостаточно хороша — недостаточно умна или остроумна? Может, ему стало скучно, он встал и ушёл?

Раньше Элис изводила себя этими вопросами, всматривалась в свою тогда ещё несовершенную память, пытаясь понять, чем оттолкнула его и как призвать обратно. Но ответов не существовало. Она не была виновата. Питер был диким созданием; он не подпускал к себе никого. Между ним и всеми остальными зияла бездна. Они были такими медлительными, заурядными, прикованными к земле; а Питер вечно улетал в миры, куда они не могли последовать.

Поэтому она просто перестала гадать. Слишком больно. Ответов не было — одна пропасть. Элис знала лишь следующее: с Питером Мёрдоком можно сосуществовать. Можно даже, ослабив бдительность от недосыпа или полного отчаяния, испытывать к Питеру Мёрдоку большую нежность и досадное влечение. Но считать, будто она его знает, было бы глупостью.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Элис видела сон.

Это было ужасно, потому что за последний год сны превратились в угрозу цельности её личности. Они несли её ковром-самолётом через вереницы слабо связанных воспоминаний, а у Элис их накопилось слишком много; маршруты ветвились до бесконечности — сплошные желания без малейшего вытеснения; за долю секунды её сознание могло перескочить от невинных детских воспоминаний к трёхглавым змеям, извивающимся над склепами, или к ангельским хорам с плавящимися лицами. Фрейд утверждал, что сны — язык бессознательного, и сны Элис были набраны мелким шрифтом. Она не плыла беспамятно среди расплывчатых образов; она видела и чувствовала всё резко, беспощадно, до мельчайших подробностей, даже когда обрывки памяти сращивались и наслаивались друг на друга в кошмарных сочетаниях. Она не просто в точности помнила каждый сон: ей не забывались и грёзы наяву, и фантазии, поэтому видения громоздились одно на другое, новые сны вырастали из прежних безумных фантазий, и всякий раз, когда Элис засыпала, сумятица разрасталась, демоны совокуплялись и плодились, а после пробуждения собрать воедино реальность становилось всё труднее.

В ту ночь в Аду ей приснилось, будто профессор Граймс с лошадиной мордой похитил её и утащил в череду подземных тоннелей, которые, по его обещанию, вели к утраченным архивам Александрийской библиотеки. Ей снилось, как она ползёт на четвереньках и зачерпывает серебристо-белое вещество — возможно, жидкий мел. Как орудует ножницами, яростно вонзая их в лошадиную шею, пока лицо не заливает чёрная кровь, а потом слизывает её, словно лакрицу.

Она проснулась оттого, что Питер тряс её за плечо. Элис дёрнулась.

— Чёрт… прости. — Она ведь должна была сторожить. — Не знаю, как я… Наверное, просто…

— Всё нормально, — прошептал он. — Я рано проснулся. Нам пора идти. Кстати, кот вернулся.

— М-м?

Она мутным взглядом обвела лагерь. Архимед с крайне довольным видом сидел у костра, по-дружески привалившись к Питеру, словно вовсе не бросал их обоих на почти верную смерть.

— Иуда, — пробормотала Элис. — Завтрак, значит, понадобился.

Архимед мяукнул и слизнул крошки с усов.

Питер уже разогрел на костре лембас и даже вскипятил воду для чая в двух складных жестяных кружках. Элис села и взяла кружку с дарджилингом.

— Не знала, что ты взял чай.

— Всего несколько пакетиков, — сказал он. — Весят-то они немного. Я собирался приберечь их до второй недели, но решил, что мы заслужили угощение.

— Что ж, спасибо. — Она подула на чай. — Дарджилинг — мой любимый.

— Знаю. Ты вечно огрызаешься на всех, кто трогает твои пакетики.

— Если на коробке ясно не написано «чай кафедры», значит, это не общее имущество.

— Нет-нет, вполне разумно. Если тебе от этого станет легче, я всегда думал, что их таскает Мишель. Уж больно много пакетиков «Фортнум» у неё в корзине.