Она невольно рассмеялась — а потом мысли догнали её, и Элис вспомнила, что увидела и кем теперь считала Питера. Во рту разлилась горечь. Она опустила взгляд.

— Ты там в порядке?

— О да, — ответила она, поспешно придав лицу нейтрально-спокойное выражение. — Просто устала.

За едой она то и дело украдкой посматривала на Питера. Наблюдала за его улыбкой, высматривала трещины.

Отчасти ей хотелось никогда не видеть его записей, потому что теперь при каждом общении с Питером приходилось заглядывать под маску. Его приветливость — всего лишь притворство? Расчётливая личина шута, призванная заставить окружающих ослабить бдительность? В глубине души он так же завистлив и не уверен в себе, как все они? Или ещё хуже: Питер — соперник самого опасного сорта, обаятельный социопат, о котором ничего не заподозришь, пока он не всадит тебе нож в спину?

Но как можно годами держать такую маску и ни разу не проколоться? Да, Питер был ненадёжным, однако Элис никогда не слышала даже слуха о том, что он нарочно причинил кому-то зло. Напротив, он славился своей совершенно необязательной добротой. Все его обожали, хотя имели все основания ненавидеть. «Дай бог здоровья Мёрдоку», — говорили все. До чёртиков раздражает, зато сердце у него на месте.

Неужели всё это было одним грандиозным спектаклем? Неужели Питер водил их за нос с первого дня знакомства?

Ночью Элис часами смотрела на его спящий череп и гадала, какие мысли роятся в этом уме. Кто он такой? При всём своём честолюбии она не могла представить, что заманит друга — даже коллегу — в адские бездны, словно ягнёнка на заклание. Намерения Питера не укладывались у неё в голове, и страшнее всего была мысль, что, несмотря на все годы стараний, она вообще не знала, кто такой Питер Мёрдок.

Она чувствовала себя полной дурой: выложила ему вчера всё. От воспоминания о том, как он понимающе кивал, сочувственно мычал и держал ладонь у неё на плече, Элис передёрнуло. А сам, должно быть, всё это время хохотал про себя. Бедная Элис, милая Элис, ну и дура.

Он не случайно нашёл её в лаборатории. Теперь она это поняла: он наверняка знал, что Элис отправится в Ад. Ему было нужно, чтобы она пошла, чтобы её душа осталась невредимой для обмена.

Давно ли он ждал своего шанса?

Господи боже. Теперь она заперта с ним в Аду.

— Ты точно в порядке? — спросил Питер.

Она моргнула.

— Прости?

Он кивнул на её локоть.

— Кажется, опухоль немного спала.

Она осмотрела руку.

— Хм. Пожалуй.

— Сможешь идти дальше?

Она быстро оценила своё состояние. Ломило руки и ноги, порезы всё ещё саднили, но повреждения были поверхностными. По-настоящему болела лишь тревога, грызущая живот изнутри, но её Элис оставалось только терпеть.

— Думаю, да.

— Тогда двинулись. — Он улыбнулся, поднялся и протянул руку. Архимед стоял впереди и нетерпеливо поводил хвостом.

— Да, хорошо.

Притворяйся, велела она себе, принимая его руку. Притворяйся, если хочешь выжить.

СТОИЛО ИМ ОСТАВИТЬ ЖЕЛАНИЕ ПОЗАДИ, КАК земля под ногами стремительно переменилась. Кампусная дорожка пошла ухабами и выбоинами. Затем кирпичи уступили место голой земле. Вскоре стало ясно, что они спускаются по огромному склону — осыпающемуся и предательскому. Перед каждым шагом приходилось останавливаться и осторожно проверять опору, прежде чем переносить на неё вес. По крайней мере, у Элис был опыт: однажды летом на Милл-роуд между колледжем Магдалины и кафедрой шла стройка, весь тротуар раскурочили, и вывихнутые лодыжки стали приметой сезона. Наконец перед ними разверзся широкий провал, отделявший Желание от следующего круга. Дорога сузилась до опасной ниточки ступеней, которые сбегали на самое дно, а затем взбирались по противоположному склону. Внизу слева, на уровне дна пропасти, бурлила Лета — уже не тихая, а бешеная, пенящаяся стремнина.

— Ох, батюшки. — Питер остановился.

Но Архимед уверенно двинулся дальше. Элис изучила тропу и заметила выступы для ног. Не слишком удобные и едва различимые, однако они были.

— Согни колени и разведи руки для равновесия, — сказала она. — Всё будет хорошо. — В Итаке она ходила по скользким тропам у ущелий, и даже в дождливые дни они лишь выглядели страшнее, чем были. Упасть можно было, только если постараться. Увы, в Итаке старались часто.

Пожалуй, было логично, что первые два круга отделял от третьего такой барьер. Мелочная гордыня, ненасытное желание — пороки эгоистичные, и причинённый ими вред обращён внутрь. Но из алчности рождались козни, рождалась злоба к другим. Здесь получить желаемое означало проследить, чтобы оно не досталось никому другому. Бхишма говорил в «Махабхарате», что из алчности происходит грех. Святой Павел предупреждал церковь, что корень всех зол — деньги. Так что теперь впереди были настоящие интриганы: те, кто понимал, что творит, и заслуживал расплаты.